А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 56)

   – Тогда получается, что Людовик достается Монахову? – спросил Р.
   – Да, Людовик – Монахову, – уверенно подтвердил Ю.
   Мы любим эту игру – раздавать роли, не считаясь со временем, строить воображаемый театр, исходя из того, что смерти нет…
   Они помолчали, и Юрский сказал:
   – Я же с ними работал, я их застал: и Софронова, и Ларикова… А Казико и Грановская выходили в «Горе от ума»…
   – Понимаешь, Сережа, – сказал Р., – был договор, художник начал работать над макетом, есть переписка Булгакова с БДТ, он очень надеялся на постановку, и все рухнуло… Получается, что твой спектакль исправлял историческую несправедливость по отношению к Булгакову… Так же как «Роза и крест» – по отношению к Блоку…
   – А знаешь, Володя, я ведь репетировал «Розу и крест» в институте с Макарьевым.
   – Правда?.. Это интересно…
   – Но я чурался Блока, а Макарьев хотел…
   – Сережа, в этом смысле отдаю предпочтение Макарьеву!..
   – Володя, я всегда отдам ему предпочтение!..

   Спектакль начинался с того, что Юрский в костюме Мольера выходил перед занавесом и, стуча в пол высоким жезлом, требовал тишины…

   Напомню себе и читателю: в 1931 году Михаилу Афанасьевичу снова худо и некуда деться, всё запретили, в том числе «Кабалу святош», первые экземпляры которой напечатала Елена Сергеевна. Принесла свой ундервуд в квартиру Булгаковых на Пироговке и напечатала. Тогда их роман был в расцвете.
   А теперь они расстались…
   «Несчастье случилось 25.II.31 года. А решили пожениться в начале сентября 1932 года», – записал он на последнем листе парижского издания «Белой гвардии». «Несчастье» – временный разрыв…
   Стало быть, вся история отношений Булгакова с Большим драматическим театром приходится на время, когда Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной в разлуке…
   Она за него волнуется…
   Ему плохо, и он сочиняет новое письмо Сталину.
   Первое было написано еще в 1930 году, тогда и состоялся известный телефонный разговор и поступление Булгакова во МХАТ.
   «Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
   Около полутора лет прошло с тех пор, как я замолк. Теперь, когда я чувствую себя очень тяжело больным, мне хочется просить Вас стать моим первым читателем… [начало 1931 г.]
   С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен…
   На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя…» [30 мая 1931 г.][3].

   2

   У Миши Данилова не было трудностей в работе над ролью Лагранжа.
   Он относился к Юрскому с той же любовью, что Лагранж к Мольеру, и привнес в спектакль свою личную тему.
   Никто не смел сказать ничего дурного про Юрского.
   Никто не смел его критиковать в присутствии Миши. Даже если эта критика носила частный и узкий характер. Мол, вчера в самом начале первого акта у Сережи вышло не совсем так, как позавчера, то есть позавчера в этом месте было на две копейки лучше, а сегодня на копейку хуже. И все!.. И Миша с этим критиканом перестает здороваться. И начинает шпынять его по любому поводу. И долго не прощает…
   По словам дружившего с Мишей Рюрика Кружнова, Данилов был человеком ригористическим, не лишенным воспитательных и даже назидательных свойств. И если он даже и видел какие-то просчеты или ошибки своего кумира, Миша не считал возможным их обсуждать.
   Он старался промолчать или отойти в сторону.
   Или перевести разговор на другую тему.
   Он мог проявить настоящую жестокость по отношению к оппонентам или, не дай бог, недоброжелателям Юрского.
   Это была настоящая дружба и настоящая верность.
   Выходило полное совпадение или даже слияние с ролью Лагранжа.
   Если он что-то и скрывал о кумире, то скрывал идейно и убежденно…
   Серебряный бокал на высокой ножке – реквизит королевской сцены – Данилов мастерил дома и сделал так тщательно, что никто не замечал его бутафорской сущности: настоящий бокал, самый настоящий…
   И короткую шпажонку, такую изящную, маленькую, будто для накалывания птифуров, тоже принес Миша. То ли в загранке купил, то ли в лавке антиквара.
   – Что мне с ней делать? – спросил Басик.
   – А ничего, – ответил Данилов. – Верти в руках, и все…
   И Олегу стало удобно по-королевски указывать шпажонкой на собеседников-подданных…

   По причине жарких летних дней рукописный отдел Пушкинского дома не работал, и Р. стал звать к телефону Татьяну Краснобородько, хранителя пушкинских рукописей. Татьяна Ивановна всегда на месте и всегда работает. Умно, ответственно, со страстью и даже яростью. Это – человек посвященный, и просвещенный, и преданный своему уникальному делу.
   Однако о ней, о первой комнате-сейфе, где Р. впервые встретился с рукописью «Русалки», о ремонтах, авариях, переезде, взявших у Тани столько здоровья и сил, «о доблестях, о подвигах, о славе» хранителя по судьбе и призванию – в другой раз. А пока – кто, как не Татьяна, поймет острый интерес Р. к булгаковским письмам, кто в неурочное время достанет и просмотрит триста шестьдесят девятый фонд, кто посоветует перелистать издания рукописного отдела и скажет напрямик, что комментариев Елены Сергеевны здесь нет, а копии написаны Булгаковым от руки, что Леша Ершов, сын Леонида Федоровича Ершова, в фонде отметился и, скорее всего, эти материалы опубликовал…
   И точно, опубликовал…
   Р. держит в руках первую книгу трехтомника «Творчество Михаила Булгакова», открывает статью «Из истории постановки “Мольера” в ГБДТ им. М. Горького, публикация А.Л. Ершова» и убеждается в том, что вот теперь для него и начинается настоящая работа…

   Во-первых, публикатор упоминает договор, хранящийся в Пушкинском доме, но самого договора не приводит.
   Во-вторых, ссылается на протоколы Худполитсовета, которые есть в ЦГАЛИ, но этих протоколов лишь кратко касается в комментарии, а в нашем случае они имеют первостатейное значение
   А в-третьих, забегая вперед, скажем, что публикатор был неточен, так как искомые обсуждения – в папке № 59, а не № 68, к которой он отсылает…
   Однако важные эти детали артист Р. прояснил для себя не тотчас, а несколько позднее, когда снова пошел в ЦГАЛИ, в этот же день – в Пушкинский дом и стал заново листать отравленные веком папки
   Это был тяжелый день…

   При Товстоногове «Мольера», так же как «Розу и крест», начинали до отпуска, в жару, а выпускали в начале сезона.
   И точно также на первый прогон пришел Товстоногов.
   Был слух, что Юрский сам просил его прийти.
   Больше других Гогу занимали королевские сцены еще и потому, что отношения искусства и власти тревожили его так же, как Юрского.
   И тут со времен Булгакова, в принципе, ничего не изменилось.
   Со времен Булгакова и со времен Мольера…
   Ленинградским «королем» вел себя персек райкомгоркомобкома Романов. Сколько подобострастных шуток ходило о его царской фамилии!.. И бог знает, как сложился бы конец прошлого века в России, если бы там, в ЦК, победил и возглавил КПСС Г.В. Романов, а не М.С. Горбачев…
   Романов недолюбливал Товстоногова, а Юрского просто терпеть не мог.
   В обоих случаях это было вполне взаимно.
   Как-то была телепередача, в которой пенсионера Романова спросили, почему он плохо относился к интеллигенции. «К кому?» – «К Товстоногову». Романов взял с полки книгу и прочел: «Глубокоуважаемому Григорию Васильевичу Романову с благодарностью за все то, что он сделал для театра и для меня лично. Г. Товстоногов»…
   Романов не уловил здесь мольеровской, верней, булгаковской нотки…

   Р. казалось, что Ю., так же как и он сам, не умел играть чужое представление о роли. Или не хотел. Или не любил. Он все придумывал сам и сам делал, что хотел.
   Отсюда тяга к режиссуре. Чтобы никто не мешал…
   Но то, что придумывал для роли Сережа, чаще всего совпадало с тем, чего искал Гога. А если и не совсем совпадало, все равно оказывалось приемлемым, потому что подсознательно включало тайные намерения Гоги. Тайные даже от него самого. Речь все-таки об искусстве, а не о ремесле…
   Гога вообще любил неожиданный результат. Если его что-нибудь удивляет в том, что ты предлагаешь, считай, что ты – в порядке…
   Р. казалось, что Ю. иногда даже испытывал Гогу. Ну что такое, например, его Осип в «Ревизоре» – темные очки, тросточка, господин из другой эпохи, некто вроде Паниковского… По облику и природе чувств это с Хлестаковым Басика и Городничим Лаврова вроде не совпадало… Как будто Серж малость провоцировал Гогу: разрешит или попросит снять излишества?..
   Нет, ничего Гога снять не просил, значит, так и буду торчать торчком в этом спектакле, пускай народ удивляется, а иначе скучно и артисту, и зрителю, если не баловаться…
   Они вообще были друг другу «на испытание», Юрский и Товстоногов, Сережа и Гога… Во всяком случае, так казалось артисту Р. Он ведь был не рецензент, а наблюдатель, будущий отщепенец, и его интересовали отношения людей, подверженные испытаниям ремесла и искусства.
   У Р. были свои отношения с Ю. с тех самых пор, когда Товстоногов ввел его на роль Чацкого, хотя Ю. против этого возражал. При этом Р. невольно встрял в отношения Гоги и Сережи, хотя бы как повод для размолвки или ревности. И, несмотря на то что они были вовсе разные – Чацкий Юрского напоминал о Пушкине, а Чацкий Рецептера – о Грибоедове, повод все-таки был: роль одна, а артистов двое.
   Вообще-то Сережа считал, что это не ревность, и возражал против «разрушения монолита». То есть у них с Товстоноговым был «монолит», а Р., встряв в «Горе от ума», его разрушил.
   Но если человек переживает, что между ним и Гогой забили клин, и клин в виде артиста Р. разрушил «монолит», то что же это, если не актерская ревность, вполне естественная и понятная?..
   Между Р. и Товстоноговым тоже пару раз вбивали клин в виде артиста Б., и Р. переживал «разрушение монолита» точно так же, как Ю.
   Чуть позже, на телевидении, в «Кюхле» Александра Белинского по Ю. Тынянову они сошлись в большой и острой сцене, где Ю. играл Кюхельбекера, а Р. – Грибоедова…
   И когда Р. вместе с Р. Сиротой поставил на телевидении «Смерть Вазир-Мухтара» того же Тынянова, они опять словно вернулись к «Горю от ума», потому что на этот раз Юрский сыграл уже самого Пушкина, а Рецептер – опять Грибоедова…
   Тень давней ревности к роли Чацкого, почти незаметная или хорошо скрытая, как будто намекала на таинственные и труднообъяснимые отношения самых главных в России XIX века людей…
   В «Вазир-Мухтаре» снимали короткую встречу в театре во время антракта. Пушкин и Грибоедов встречаются и останавливаются минуты на две. Знают друг другу цену, ревнуют к поэзии, а не к славе, а может быть, и к ней. Взаимная тяга, светский холодок, что сказать перед вечной разлукой?..
   Грибоедов накануне Персии предчувствует смерть, почти признается:
   – Вы не знаете этих людей. В дело пойдут ножи…
   Пушкин тоже почти открыт:
   – Нас мало. Да и тех нет…
   Полюбив Грибоедова на всю жизнь, Р. разгадал тыняновский перевертыш. Юрий Николаевич отдал Пушкину фразу из грибоедовского письма, а получилось как надо, как будто Пушкин сам ее родил. Как сказал когда-то Ираклий Андронников артисту Р. по другому поводу и о других: «Неоднородны, но однопородны и одномасштабны». Оба выше остальных…
   Пора снимать, но возникла мелкая заминка: Ю. и Р. – вроде одного роста, а Пушкин, как известно, росточком поменьше, как быть?..
   Придумали на точке встречи ящичек поставить. Сирота и придумала, чтобы Р. потихонечку, плавно, почти незаметно при встрече наступил на ящичек и чуток приподнялся, чтобы тот и другой, миновав друг друга, развернулись, Ю. на полу, а Р. на ящичке, и Грибоедов взглянул на Пушкина маленько сверху вниз…
   – Вы не знаете этих людей…
   – Нас мало, да и тех нет…
   Не могу оценить, как вышло у Р., но Ю. очень хорошо сказал свою фразу, правдиво и одиноко… Потом по поводу ящичка посмеялись…
   А позже была «Фиеста»…

   Тем летом они укатили в Кацивели и сняли соседние комнаты – Сережа Юрский с Наташей Теняковой и Олег Басилашвили с Галей Мшанской.
   Юрский, как рассказывал Басик, вставал в семь утра, делал зарядку и уходил в горы, чтобы там, наверху, поучить «Спекторского» и принести готовую часть домой. Слушатели большей частью бывали отвлечены Аю-Дагом и морем внизу, и, не найдя должного понимания, артист Ю. в строгом одиночестве садился рисовать диспозиции выезжающих станков и мизансцены будущего «Мольера». Иногда казалось, что он проигрывает пьесу сам с собой.
   Потом, надев кожаное пальто и натянув на глаза кепку, Сережа заваливался прямо во дворе и спал до часу дня…
   После Кацивели в положенные сроки в театре родился спектакль «Мольер», у Гали с Олегом – Ксюша, а у Наташи с Сергеем – Дарья…

   «Все лето 1931 г. Булгаков работает над экземпляром “Кабалы святош” и 30 сентября посылает его Горькому со следующим письмом: “Многоуважаемый Алексей Максимович! При этом письме посылаю Вам экземпляр моей пьесы «Мольер» с теми поправками, которые мною сделаны по предложению Главного Репертуарного Комитета. В частности, предложено заменить название «Кабала святош» другим. Уважающий Вас М. Булгаков” [Курсив мой. – В.Р.]. Перемена заглавия (то, что такая инициатива исходила от Главреперткома, сам по себе поразительный факт – казалось бы, что Комитету защищать святош, обличенных названием?) во многом усложнила судьбу пьесы, как показало будущее».[4]
   3 октября пришло разрешение Главреперткома, а 6-го Булгаков писал в БДТ:
   «Милый Рувим Абрамович,
   сообщаю, что “Мольер” разрешен Главным Репертуарным Комитетом к представлению в театрах Москвы и Ленинграда.
   Разрешение № 2029/Н от 3-го октября 31-го года.
   Итак, если Ваш Театр желает играть “Мольера”, прошу заключить со мной договор»[5].

   Рувиму Абрамовичу Шапиро тридцать три года, но у него уже большой стаж. Студентом университета в первые годы после революции он начинает заведовать театральным отделом (ТЕО), потом становится председателем Реперткома, потом – председателем Совета фабрично-заводских театров. В интересующее нас время совмещает должности управляющего театрами Ленинграда и директора БДТ, потом будет назначен директором Малого оперного (бывшего Михайловского) театра, а еще позже возглавит Мариинский. Перед нами советский театральный начальник…
   Прежде всего артисту Р. бросилось в глаза обращение «милый». Так к незнакомому человеку не относятся. Значит, знакомы. И значит, возникла симпатия. Вряд ли Михаил Афанасьевич станет лицемерить…
   Деловые отношения начались давно.
   10 апреля 1926 года Булгаков заключил с БДТ сразу два договора – на «Белую гвардию» и «Зойкину квартиру». Второй подписал от театра Рувим Шапиро[6], стало быть, знакомству не меньше пяти лет.
   12 октября 1928 года подписан новый договор, предмет которого – только что разрешенный и почти тут же запрещенный «Бег».
   26 августа 1931 года писатель опять бьет по рукам с Большим драматическим, на этот раз по поводу инсценировки «Войны и мира», еще не готовой. И вот, спустя полтора месяца, едва получив записку Булгакова, директор театра Шапиро спешит договориться о «Мольере».
   Каков ряд: «Белая гвардия», «Зойкина квартира», «Бег», «Война и мир», «Мольер»!.. Каков ряд, и ни одной премьеры…
   Конечно, Рувим Шапиро двоился…
   Как партийный чиновник и председатель Реперткома, который в нем, как видно, не умер, он понимал «опасность» булгаковской драматургии. А как театральный директор, любящий свое дело, не мог не тянуться к пьесам, обещающим успех и полные сборы…
   Итак, два, а то и три дня должна была взять почта СССР; булгаковское письмо директор прочел 8 или 9 октября, и уже 11-го в Москву выезжает его помощник Е.И. Чесноков.
   Договор на «Мольера» датирован 12 октября 1931 года.
   Отметим, что эти документы сохранились только у Михаила Афанасьевича. В архивном фонде БДТ ни одного договора с писателем Булгаковым нет. Почему так?..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 [56] 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация