А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 50)

   25

   Перед трепанацией черепа композитору Р. обрили голову. Брил Шура Торопов, и прикосновение бритвы отвлекало от боли.
   Под влиянием наркотика Сеня осторожно хмыкал и пытался шутить с сестрой. Та понимала все, слышала, в чем дело, от врачей и отшучивалась как ни в чем не бывало.
   – А что у вас новенького в БДТ?..
   – У нас… все новенькое… А что вы… хотите?..
   – Лучше с музыкой! – Она знала, чем он занимается.
   – Ну, это… я вам обесчаю. – Он плохо говорил, потому что последнее время голова болела страшно.
   Опухоль оказалась величиной с пятак. Она дала себя знать властно и внезапно, и Сеня позвонил Торопову.
   – Где вы, Шура, где вы, я умираю!.. Вы знаете, я просто умираю! – Но он говорил это про боль, а не про смерть.
   За месяц до этого композитор Р. прекрасно выглядел, сияющий, подтянутый, в синем блейзере. Правда, тесноватые джинсы были чуток не по возрасту, но все-таки. И вдруг – от тошноты и боли не может наклониться, убрать квартиру, накормить котов. Фомка и Коша, не понимая, в чем дело, стали покрикивать на него, «Мя-я-са!..» «Урр-ыбу!..»
   Сначала Шура отвез его в клинику диагностики на Сикейроса, потом – в Бехтеревку. Шансов практически не было…
   Прежде Сене везло, хотя медкарту ему давно не показывали. Сначала – рак кишечника, правда, без метастазов. Операция, терпение, строжайшая диета, только свежий кефир по утрам…
   Лет через семь – вакханалия с легкими, ему сказали, что это воспаление, но нужна операция. А это снова был рак. И вот теперь – рак мозга.

   Розенцвейг лежал на столе и ждал, когда дадут решающий наркоз.
   «Хорошо, что я не голый, – думал он. – И простыня не белая. Такой приятный защитный цвет. Если бы можно было что-то исправить. Вопшем. И в частностях. Только бы выкарабкаться. Тогда стало бы ясно, что исправлять и как. Может, уравнять шансы для Фимы и Риты? Хотя он все-таки мужчина и на полном пенсионе у немцев. Платят, правда, не шибко, но все-таки. А она – одна, с ребенком. Если бы кто-то подсказал. Нет Майи, Майи нет. Шура Торопов – золотой человек, но он прав: решать должен я… Что-то они тянут с наркозом. Интересно, в чем дело?.. А ноты, что будет с нотами? Кто разберет, Рюрик? Конечно, он мог бы, но… Какой архив? Кому это нужно? Все выбросят на помойку и сделают ремонт! Разве я не знаю? А скрипка? В чьи руки она попадет? Радость моя, тебя продадут за гроши! А коллекция музыки? А японский уголок? Иосико, уточка моя! Золотко мое! Девочка!..»
   Сене дали наркоз и попросили считать вслух, но он улыбнулся и тихонько запел:
   – Шесть та-та-ми, шесть та-та-ми, ай-ай-ай-ай-ай!.. Е-дем, е-дем к Фудзияме, ай-ай-ай-ай-ай… Ай!..
   Когда Кара Караев или Мотя Табачников давали ему свои небрежные почеркушки, а он должен был их разбирать, расписывать, разрабатывать, делать за них партитуры, он все-таки обижался на Гогу, и обижался всерьез.
   – Шура, – говорил он Шуре Торопову, – конечно, не в этом дело, но что, я не мог бы это написать?! – и разводил руками: – О чем речь?!
   Недооценка, недооценка дарования и заслуг, змея подколодная, вот где наша погибель!..

   Вы не скажете мне, господа, отчего в театре периодически происходят самоубийства? Играют, играют, мажут физиономии, подпрыгивают, хватают фальшивые мечи, делают вид, что они рыцари, а не только чеховские интеллигенты, а там, гляди, раз!.. И кто-то повесился… Отчего, господа?!
   Ведь это же все понарошку!.. Нельзя же к этой профессии подходить как к военному делу!.. Цена билета какая?.. Вот… А цена жизни?.. Что за дураки, что за несчастные!.. Дали роль, отняли… Ну и хрен с ней, как говорится. Не в этом дело! Нет чтобы переквалифицироваться в управдомы или открыть ларек!.. Переживают, режутся, как артист Петровский, уволенный из БДТ с приходом Товстоногова… И даже если не берут веревку, не пьют горстями люминал – «умереть, мол, уснуть», – даже если не бросаются вниз головой в пролет лестницы, как великий актер и чтец Владимир Яхонтов, у них начинает развиваться миокардит и психостения, портится кровь и подступают кошмарные недоумения…
   Толика Подшивалова помните? Играл беспризорника в «Республике Шкид», другие кинороли и в БДТ, например, в спектакле «Перед ужином» младшего брата Гриши (а Гриша – артист Р.). Темперамент, заразительность. Упал на твердое головой прямо на репетиции, гематома, трепанация черепа, другой человек… И однажды, уже больной и прооперированный, был отодвинут от роли. Пристроил веревку, тут же, на сцене БДТ, на колосниках, и… Слава богу, вовремя заметили, вынули из петли, велели жить. И Толя жил, ходил в массовке, как тень, пока наконец не умер…
   А его товарищ по студии БДТ – Константинов Юра? Отнесся к профессии всерьез, после нашей окончил школу-студию МХАТ, хорошо работал в «Ленкоме» с Опорковым и Сиротой, внутренний кризис и – вниз головой с высокого этажа…
   А Люся Крячун, уйдя из БДТ, где ее карьера застопорилась, скромная, милая, в нее без памяти был влюблен наш Валерьян, завтруппой, уехала назад в свою провинцию, а там главреж, обещавший райскую жизнь, как на грех, скончался к ее приезду. Люся созвала гостей на день своего рождения, накрыла стол, а сама за час до их прихода – на крючок от люстры и… «Здравствуйте, Константин Сергеевич!..».
   Господи, прости меня, грешного, и ее, грешницу, прости!..
   Мало вам?.. Леня Дьячков – дивный артист! «Человек со стороны», Раскольников, моноспектакль «Мертвые души»… Перешел из «Ленсовета» в Александринку, сел на место самого Николая Симонова, не заладилось, заболел душой, в тяжкую минуту вышел на балкон, снял тапочки, аккуратно составил рядом и с пятого этажа – на смертельный асфальт. Верующий человек… И сразу после просмотра картины, где он сыграл такую же смерть…
   Леня уходил в самоволку в виду собора Святой Живоначальной Троицы лейб-гвардии Измайловского полка, и душа его совершала прощальный облет близко к голубым маковкам…
   И что важно: не уважают в театре своих самоубийц!.. Театру подавай кремневых солдат, чтобы всякую психическую атаку или позорное отступление, и окопную вонь, и сумасбродство сержанта, и бездарный каприз генерала выдержал, исполнил; а главное, чтобы победил во что бы то ни стало, не считаясь с кровью или дурным запахом…
   Как-то Мандельштам сказал Ахматовой: «Я уже готов к смерти». Так вот, господа, артист, кажется, никогда не бывает к ней готов, только репетирует или играет: «Я – не я, кондрашка не моя!..» И вдруг – бац! – и, как пел Андрюша Миронов, «уноси готовенького!..».
   Что же вы молчите, господа?.. У вас есть мнение?.. Отчего некоторые позволяют себе самовольные выпады против жизни?.. От неумеренных амбиций?.. От чуждого времени?.. От недооценки дарования и заслуг?..
   Как родилось у артиста Ханова – «стыдно быть старым артистом»?..
   И вот еще: отчего литераторы относятся к актерской братии, словно это зараза?.. Знаете, что Виктор Шкловский сказанул про одну? «Она талантливейший человек, но только актеры, они ведь не настоящие люди, они – чучела…» Как же он смел, когда в опере Леонкавалло «Паяцы» прямо сказано: «И актер – человек!!!»
   А вот критик Р., друг и брат, а не кто-нибудь, отвечая на стон о враждебных происках и недооценке дарования и заслуг, просит артиста Р.: «Не будь актрисочкой…» – и повторяет, смягчаясь: «Милый, не надо тебе становиться актером… Ведь тот же Z – это ужасно… Страшная штука актерская трясина!..» И другой друг поэт Коржавин тому же Р.: «Не позволяй в себе пробиваться актерству. В тебе его мало, меньше, чем в других, но его всегда много, сколько бы ни было». Что же они, сговорились?..
   Правда, К.С. Станиславский называл дурные свойства профессии «каботинством», но ведь вся его система и титанический труд – попытка этически оправдать лицедейство…
   Поэтому и Ахматова поверить не могла:
   – Вы думаете, актер мог написать «Гамлета»?..
   …Или оттого, что были однажды прокляты и зарывали их за кладбищенской оградой?..
   Ну ладно. Тогда один встречный вопрос, он же ответ: а как себя ведут признанные литераторы – те же X, Y, Z? Или даже Р, J, S?.. Гляньте-ка на них, ведь это те же чучела и актрисочки, со всеми вытекающими последствиями!..
   Стоп!.. Больше про всякую больную публику мы говорить не станем, но заметим, что как-то между прочим Ахматова сказала Чуковской:
   – А профессиональных болезней во мне нет… Я не литератор…

   – Володя, вы написали? – спросил Розенцвейг, переступив порог императорского дворца в Киото.
   – Что, Семен Ефимович? – не понял Р.
   – Поздравление Гоге; вы будете читать его до капустника или внутри?
   – Господи!.. Да мне все равно…
   – А что такое? – Розенцвейг как будто удивлялся, а на самом деле подначивал. – Мы хотим, чтобы все было с музычкой. – Он снял туфли и остался в носках.
   – Нет, я прочту по бумажке, и всё!..
   – Смотрите… Мы собираемся репетировать, Аксенов хочет петь, Волков – тоже, я подумал про вас…
   – Нет, нет, петь я не буду, – нервно сказал Р.
   – Хорошо, – улыбнулся Розенцвейг, – читайте так…
   И мы ступили на поющие полы…

   Будучи неравнодушным к артисту Р., автор хотел было скрыть его малозначительную оду на шестьдесят восьмую годовщину Товстоногова, но это было бы нечестно по отношению к читателю. Скрепя сердце приступаем к отчету о торжестве в посольстве, которое, как пельмени в отеле «Сателлит», слиплось в нашем сознании с гулянкой в большом буфете БДТ, имевшей место быть вскоре по возвращении из Японии. По мнению двух или даже трех авторитетных лиц, ода вышла произведением значительным, но даже если это и не так, сюжет гастрольного романа неумолим, как палач, и требует ее текста, чтобы показать целиком, как голову казненного…
   Посол СССР в Японии тов. Павлов, не утративший за время нашего путешествия по острову Хондо загадочного сходства с аборигенами, поздравил Гогу по всем правилам дипломатического искусства, с учетом острой международной обстановки, особой значимости гастролей в такие дни и любви к юбиляру партии и правительства, так высоко оценивших его дарование и заслуги. Не скрыл тов. Павлов и свою личную склонность к БДТ и его Мастеру. Его речь с большим вниманием вбирали подчиненные, некоторые жены и журналисты, и в теплых поздравлениях советских колонистов мы почувствовали крепкую руку Родины.
   Если автор не ошибается, кормили на этот раз сдержанно, артист Р. запомнил бы нечто выдающееся. Суши? Бутербродики? Шампанское? Саке?.. Зато в Ленинграде было тепло некой домашности, и вареную картошку поливали грибным соусом. Жена директора Суханова собственноручно сделала большой домашний торт, а членам коллектива и гостям раздали портрет юбиляра: в три четверти к нам, со знакомой негаснущей сигаретой, затемненные очки, глубокое раздумье, факсимильный автограф наискосок, размер шесть на четыре и заколочная булавочка, чтобы каждый мог пришпилить фотку на то место, где у самого Гоги уже красовалась Звезда. Отметим, что пиджак на нем был коричневый, и посоветуем запомнить цвет тем, кто ждет подобного награждения…
   И в посольстве, и в буфете Юра Аксенов исполнил песню своего содержания на мотив монтановского шлягера, аккомпанемент по типу караоке наладил Изотов, а припев был таков: «Мы любим вас, сэнсэй!..». Как вы догадались, Юра пел с обворожительной улыбкой, артистично и сдержанно, потому что за долгие годы привык выходить на сцену БДТ, заменяя заболевших игроков…
   Вадик Медведев и там, и тут неподражаемо играл свежую пародию на самурайские фильмы. Работая то воображаемым веером, то мечом, он делал женские па и мужские выпады, то ворковал на «японском» волапюке, то грозно рявкал, и все это было остро нацелено на Гогу, выражая нежную любовь и готовность защитить от недругов собственным телом…
   Незабываемым был и токийско-ленинградский дубль Миши Волкова, причем в Японии его приношение выглядело условней, а дома реалистичней, так как было костюмировано вышитой рубашкой и рушником. Певучая украинская мелодия, украинская речь, мягкие притопы и плавные жесты кистью, с неизменным от всей души «гаком» «Гей-гей!..». Хотя артисту Р. показалось, что исполнитель был внутренне напряжен…
   Когда же подходила очередь самого Р., он выдвигался на положенные паркетные места без улыбок и читал хотя и по листку, но с выражением мужественной простоты и глубоко скрытого чувства. «Гога настоящий труженик и настоящий Герой!» – таков был его антипафосный подтекст, но оба раза он почему-то вспоминал Игоря Квашу в роли рубаки-правдолюба из «Голого короля». Читал он вот что:
   – Не приспособлен Товстоногов / К веденью праздных диалогов, / Подбросит слово и дымит; / И, как находки и везенья, / Мы ждем знакомого сопенья, / Мы ждем, что роль заговорит. / И к подведению итогов / Не приспособлен Товстоногов, / Идет работа, как всегда, / И в новом блеске золотистом / Дает понять своим артистам, / Как стать героями труда. / И к обиванию порогов / Не приспособлен Товстоногов, / Его забота – мастерство. / Неся всемирной славы бремя, / Он так умеет слышать время, / Что время слушает его.
   Скажем прямо, успех был, и прежде всего у самого Героя.
   В Ленинграде он даже проявил нетерпение и спросил, «почему Володя не читает своего стихотворения», а Валя Ковель взяла и тут же его объявила. И если в Токио Р. жали руку посол и советники, то дома ему показала большой палец сама Дина Шварц, легендарный завлит.
   А бывший директор театра, ставший начальником управления культуры всего Ленинграда, Леонид Николаевич Нарицын прямым текстом сказал:
   – Хороший стих написал. – И добавил: – Хороший поэт.
   О чем еще тут можно было мечтать?..
   «Ну вот и все, – думал Р., возвращаясь на свое место. – Был неподведомствен, стал под… И – в живых… А ты, дурочка, боялась…»
   Кроме своих, получали слово и гости.
   От «Современника» тоже выступил автор-исполнитель – Валентин Гафт. А известный вокальный квартет Театра комедии (Лев Милиндер – Валерий Никитенко – Борис Улитин и кто-то еще) на мотив танца с саблями из балета Хачатуряна «Гаянэ» благодарил юбиляра за то, что он отрывает от сердца Юру Аксенова и бросает его в их хищную комедийную пасть…
   Хотя на ленинградском чествовании не было Лаврова и Лебедева – один снимался, а другой болел, – зато был сын Жени и Нателлы, то есть Гогин племянник, Алеша Лебедев, и все сыновья с близкими девушками, включая даже одного побочного.
   Глядя на принцев крови, Наташа Караваева, в девичестве Лаппо, растроганно произнесла тост за то, что Гога оставляет после себя красивых детей. И, хотя формулировка была явно преждевременная, потому что Герой еще не думал никого оставлять, а, наоборот, надолго подсел к молодой актрисе, удачно пародировавшей Нани Брегвадзе, все с удовольствием аплодировали и выпивали за красивых детей…
   Неподалеку от Р., схватившись за бокал, порывался встать с тостом концертный антрепренер Рудик Фурман, но его сурово осадил Вадим Медведев. Он советовал Рудику «лечь на дно», пока не забудется недавний, черт знает какой прокол.
   И тут в соревнование миннезингеров вступил друг театра корреспондент газеты «Смена» Лев Сидоровский и на обе лопатки уложил и Р., и Гафта, и всех остальных, потому что надел настоящее канотье и на мотив «На Дерибасовской открылася пивная» с блеском исполнил вариации на гастрольные темы. «Опять поведал Соляков ему секреты», а он «сложил на них японские куплеты».
   – Валюша Ковель, без сомненья, всем знакома, / Она, конечно, украшение месткома. / Общаясь с ней, поймешь всю мудрость афоризма, / Что профсоюзы – это школа коммунизма! – О, какой восторг, какая буря радости, какой аплодисмант, и как талантливо кланялась героиня куплета!..
   А Лева продолжал, глядя на сестру юбиляра:
   – Нателлой Сановной любуемся всегда мы. / Во всей Европе нет такой прелестной дамы! / Все посетила – Авиньон, Киото, Ниццу, / И БДТ с ней тоже ездит за границу! – Хохот, овация, плеск заслуженной славы, и, перекрывая всех мощью своего темперамента, Валя Ковель требует:
   – Виват сладкой Нателке!
   И все кричат виват, но тут Лева Сидоровский, как настоящий психолог и снайпер, новой стрелой попадает в общую болевую точку:
   – С тех пор, как кончились японские гастроли, / Все машинально проговаривают роли. / В мозгу у каждого одна лишь мысль стучится: / Придет контейнер или что-нибудь случится! – И все разом вспоминают, что техника действительно еще не дошла, и хлопают уже не так горячо, а Р. смотрит на угол стола, где все это время молча сидит друг юбиляра артист Г. – Григорий Аркадьевич Гай, бледный и отрешенный. Он здесь, за столом, и вызван на общий праздник из своего закута, и ест картошку в грибном соусе вместе со всеми, но душа его там, за чертой, и ликующая стая далека от него и уже невнятна…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 [50] 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация