А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 49)

   24

   Побочных детей могли себе позволить только короли и поэты. Шекспир называл их бастардами, а Пушкин – сами знаете…
   Многие поэты и сами были неблагополучны. «Поэты, побочные дети России! / Вас с черного хода всегда выносили», – писал мой друг Герман Плисецкий…
   Александра Павловна Люш, служившая в бутафорском цехе БДТ, была до ужаса похожа на Блока. Высокая, интеллигентная, несколько аскетичная, она всегда держалась с достоинством и позволяла себе независимые суждения об искусстве театра. И это естественно. Должность декоратора, то есть исполнителя декораций, подразумевает огромную творческую работу по воплощению замысла художников. Иногда декораторов называют «художник-оформитель». Ее слегка удлиненное лицо с ясными глазами и копной светлых, мелко вьющихся волос магнетически притягивало взгляды, и к середине 30-х годов в театре сложилась стойкая легенда о ней как о дочери Блока. В дальнейшем легенду подтвердил ряд фактов и свидетельств.
   Артист Р. не раз сталкивался в работе с Александрой Павловной. Так, в «Генрихе IV» на ее долю выпало делать вымпелы, которые выносили молодые артистки в чистых переменах – намек на шекспировский театр. Александра Павловна лично выводила на вымпелах стилизованные надписи: «Шрусбери» или «Покои короля», а также «Акт первый» и «Акт второй».
   «Аля-Паля», или просто «Паля», как ее называли свои, выполняла «стенки с картинами» и библиотечные задники для «Третьей стражи». А делая стеллажи с книгами, шкафы и прочий «старый хлам», который должен был загромоздить всю сцену в «Цене», она наглоталась хлорки, заработала астму, и ей пришлось перейти в Кировский…

   Приемной матерью Али-Пали была доктор Мария Сергеевна Сакович, трудившаяся в БДТ со дня основания. Это была женщина редкой отзывчивости, интеллигентности и обаяния. По образованию Мария Сакович была педиатром и совмещала службу в театре с работой в детском доме. Это она привела девочку-сироту в детский дом и очень к ней привязалась. Но ребенок был слабый, еле живой, и возникла необходимость выходить его дома.
   Решение это повлияло на судьбу Марии Сергеевны, так как у нее был роман с братом артиста БДТ Монахова Павлом, и речь шла о браке, но тут разыгралась история с Алей-Палей, и Павел Федорович отошел в сторону. Впрочем, он не стал возражать против того, чтобы у девочки было отчество «Павловна»…
   Николай Федорович Монахов, так же как Юрьев, один из отцов-основателей БДТ (в 30-е годы он стал популярен как исполнитель роли Троекурова в фильме «Дубровский»), Алечку принимал и баловал, она росла среди актеров и их детей, недурно рисовала и совершенно выровнялась.
   С Марией Сакович была дружна Анна Евгеньевна Аренс, первая жена Николая Николаевича Пунина, они учились на одних курсах, и Мария принимала роды своей подруги. Так и вышло, что Ирочка Пунина и Аля-Паля стали «крестницами» и тоже сделались дружны.
   Потом Николай Николаевич с Анной Аренс разошелся, женился на Анне Ахматовой, и судьба Алиной подруги Иры Пуниной оказалась связанной с судьбой Анны Андреевны до самых последних дней…
   Здесь позволим себе беспечное сближение. 13 июля 1925 года в «Разговорной книжке» Пунина – Ахматовой появилась странновато-смешная запись: «Сим разрешаю Николаю Николаевичу Пунину иметь одного сына от любой женщины. Анна Ахматова». В это время Але-Пале – четыре года, Ире Пуниной – меньше четырех, и Анна Андреевна для нее то ли мачеха, то ли родная, а потом – пожизненно – Акума.
   Судьба и тайна рождения Али Сакович занимала Ахматову не меньше нашего, и Александра Павловна сказала артисту Р.:
   – Это для нее тоже было магнитом…

   Конец жизни Мария Сергеевна Сакович провела в Доме ветеранов сцены, и в сентябре 1965 года Ахматова неожиданно сказала Ирине Николаевне Пуниной, что хочет ее навестить. Поехали вместе и встретились втроем.
   Анна Андреевна спросила про Алю:
   – Блок?
   – Да, – сказала Мария Сергеевна.
   – А кто мать? – задала вопрос Ахматова.
   – Я не могу сказать, – ответила Мария Сергеевна. – Это тайна.
   Стало ясно, что она поклялась.
   Когда вернулись домой, Анна Андреевна попросила Ирину позвать Алю-Палю вместе с восьмилетним сыном, и те приехали. После визита Ахматова сказала уже о мальчике:
   – Безумно похож…
   Она умерла в марте, а Мария Сергеевна – в октябре следующего 1966 года. А Ирина Николаевна Пунина сообщила об этих сценах только накануне своей смерти, случившейся в июне 2003-го.

   На вечере в БДТ, посвященном столетию Блока, главный машинист сцены Алексей Николаевич Быстров подвел Александру Павловну Люш к одному из закопёрщиков события блоковеду Владимиру Николаевичу Орлову и с намеком представил: вот, мол, «дочь юбиляра». Орлов сказал:
   – Вы понимаете, я – в курсе. Но я написал книгу о Блоке, и в мою концепцию это не входит…

   – Я для них – гипотетическая, – сказала Александра Павловна, смеясь, артисту Р. – В наше время на такие темы говорить было не принято, но это все знали, все. Профессор Военно-медицинской академии предложил научный анализ, но я сказала: «Мне не надо, я об этом не сомневаюсь». И назвали меня в честь матери Блока – Асей, но я не могла выговорить «с», и получилось Аля…
   Дом, в который они переехали с Марией Сергеевной по завершении строительства на Бородинской, 13, заселили большедрамовцы, консерваторцы и артисты Кировского театра, а до БДТ по Бородинке и через Лештуков мостик было рукой подать. С сыном знаменитого артиста Ларикова Егором они чуть было не поженились, но потом это разладилось…
   Завесу над именем матери поднял Дмитрий Васильевич Люш, супруг Александры Павловны. Ему единственному назвала это имя Мария Сергеевна Сакович, а затем параллельно с Анной Каминской они вели расспросы и разыскания. Но прежде повторим: здесь все же область семейной тайны, а может быть, снова легенды, хотя в ней участвует и документ: метрическое свидетельство о рождении Али. В графе отец – советский прочерк, а зачеркнутое имя матери, поверх которого вписана Мария Сергеевна Сакович, таково: Александра Кузьминична Чубукова.

   Саша Чубукова тоже, кажется, имела отношение к медицине, но занималась ею недолго, может быть, оттого, что была очень хороша. Неизвестно на каких правах – то ли сестры милосердия, то ли прислуги – она попала в дом Константина Константиновича Тона, сына знаменитого архитектора, и в положенное время родила от него тоже сына. Брак зарегистрирован не был, и мальчику дали фамилию матери – Чубуков. Однако следующего ребенка записали все-таки Тоном, по отцу. Автор опасается своей ошибки, как вы помните, он – глуховат и иногда стесняется переспрашивать. Но братья Али-Пали – это и есть Андрей Чубуков и Борис Тон или, прошу прощения у них и родственников, Борис Чубуков и Андрей Тон…
   Когда случилась революция 17-го года, их отца Константина Константиновича, сына знаменитого архитектора, большевики расстреляли прямо в собственной квартире на Фонтанке, неподалеку от БДТ.
   Александра Чубукова с детьми бежала в пригород Сиверской Кезево, где у нее был двухэтажный дом, будто бы еще до встречи с Тоном подаренный каким-то генералом.
   Итак, 19-й, а может быть, и 20-й год. Блок работает в Больдрамте и по каким-то причинам появляется на Сиверской…
   Когда именно, как, где познакомились, кто знакомил, тут – пробел, зацепиться не за что, однако все Тоны и Чубуковы – а их в Кезево много, – как один говорят, что Александр Александрович появился на Сиверской, влюбился в Александру Кузьминичну и увез ее с собою в Петербург.
   Тоже, как видите, такой вот выездной роман…
   В положенный срок она возвратилась в Кезево с большим животом, но больная туберкулезом; 2 мая 1921 года родила дочь Алю, ее положили в больницу на Песочной, и там она умерла, кажется, еще прежде Блока.
   А ему после рождения Али оставалось жить три месяца и пять дней.
   Тоны и Чубуковы передают:
   – Приехали из города актеры и забрали девочку.
   Вот ведь как… О мальчиках не спросили…
   И возникает предположение, по меньшей мере у автора, что здесь никак не обошлось без Марии Сакович, которая лечила Блока, бывала у него, и он у ней бывал, а в последний срок находилась при нем неотлучно.
   Может быть, он и просил, и брал с нее слово девочку взять. Кого еще было просить? Не мать же, тем более не Любовь же Дмитриевну…

   Напоследок Мария Сергеевна передала Але записочку: «Стихи А.А. Блока – папы, написанные тебе». И стихи уже неверным почерком:

Песенку спою про заморский край,
Если будешь «пай»,
Расскажу и сказочку
Про звезду-алмазочку,
Про (коровку) рогатую
И про белочку хвостатую
Ты же засыпай,
Баюшки бай-бай.
Спят луга, спят леса,
Пала свежая роса.
В небе звездочки горят,
В речке струйки говорят.
К нам в окно луна стучит.
Малышам (поспать) велит…

   Неужели Блок?.. Опять загадка…

   Что касается медицинского аспекта болезни Блока, которым так интересовался композитор Р., доктор Сакович категорически отвергала измышления о плохой болезни и считала, что это результат частых ангин и ревматических атак с осложнениями на сердце. А в итоге – острый миокардит и психостения. Это подтвердил ей и Александр Георгиевич Пекелис, авторитетный специалист по внутренним болезням.

   Роза Абрамовна Сирота пришла с Изилем Заблудовским и Милой Мартыновой на старый Новый год, ей нужно было на «Стрелу», а Московский вокзал от Р. в десяти минутах ходьбы. В тот вечер на Знаменской собрались Натан Эйдельман и Яков Гордин с женами, был какой-то стол, какой-то литературно-исторический спор, который Роза с любопытством послушала…
   Первый друг Сироты, конечно, Заблудовский, верный оруженосец – Мила Мартынова, но и Р. входил в ее ближний круг…
   Теперь, наконец, она была в порядке: работала во МХАТе у Олега Ефремова, рядом – Смоктуновский, Калягин, еще десяток артистов подходящего ей калибра, за помощью к ней уже потянулись умники из других театров. Кажется, ее дарование и заслуги театральная Москва оценила по достоинству. Не то что в Ленинграде, где после БДТ она почти задыхалась от недостатка художественного воздуха…
   «Розу и крест» она смотрела с особым чувством. Из-за того, что Гога не дал поставить Блока, она и ушла в последний раз, ушла, чтобы больше не возвращаться. И стала говорить про спектакль и вообще, вообще…
   Сначала она поздравила Р. с победой и сказала, что его режиссерский профессионализм полностью доказан, хотя отдельные от театра работы она любит больше, они «чище» и «художественнее», а главное, не связаны с чужой эстетикой. «Чужой» значило – Гогиной…
   – На фоне вашего репертуара, – повторила Роза, – это принципиальная победа, настоящий «втык»!.. Но ты же видишь уступки тому же «Генриху». Например, бой и другие театральные пошлости…
   Она продолжала кипеть. Она не прощала Гоге ничего, хотя сама просила у него прощения. Слишком большой счет был у нее к себе и любому из окружающих. К нему – особенно…
   Затем Роза «понесла» Р. как артиста, и для этого сравнила его с Z, играющим в своих спектаклях, мол, та же «неполная поглощенность проблемой роли, хотя и без его нахальства». У Р., как всегда, не хватило ума просто слушать, и он стал возражать: уж она-то могла обойтись без общих аналогий; но Роза отмахнулась и сказала, что пора, наконец, называть вещи своими именами и она уже просто не может видеть эти представления и лица.
   – Ты не видишь этих лиц! – распалялась она.
   – А ты совсем утратила чувство реальности! – отбивался Р. – Спектакль мог родиться только на скрещении житейской пошлости, театрального сора и трех человеческих лиц. «Когда б вы знали, из какого сора…» И потом: «Живу я здесь, живу!..» Если ты меня не можешь видеть, так и говори!..
   – Дурак! – сказала Сирота. – Я же к тебе пришла, а не к кому-то другому!.. Ты хочешь, чтобы я с тобой дипломатничала?!.
   – Ну, успокойтесь, успокойтесь, Розочка, Володя, – хлопотал Изиль, но Розу было не остановить.
   – У вас все перепуталось!.. Кто Бог?.. Театр или Гога?.. Для вас это одно и то же, а для меня – нет!.. У Станиславского этого не было!..
   В тот приезд она казалась просто богоборцем, вернее сказать, гогоборцем, Роза Сирота. По-прежнему любимый ею театр сильно подпортил ей настроение, и она тут же подпортила его артисту Р.
   – Ладно, – сказал он. – Давай выпьем. Я все равно тебя люблю.
   – И я тебя, – сказала Роза.
   Так мы с ней встречали старый Новый 1981 год…

   С того дикого случая, когда, зарабатывая три рубля в ленфильмовской массовке, внезапно умер Розин отец, артист Р. не остался безучастным, а Сирота безмерно преувеличила его участие, они стали коротки. И через все общие работы, все не зависящие от них служебные неизбежности и внезапные ссоры предельная откровенность сохранялась.
   Особенно дорог был князь Мышкин, которого при возобновлении спектакля Р. дали порепетировать до подхода Смоктуновского.
   Розе досталась вся черновая, бешеная работа по вводу «новичков» – Дорониной (Настасья Филипповна), Стржельчика (генерал Епанчин), Ольхиной (генеральша), Борисова (Ганя), Юрского (Фердыщенко) и других. Но она всерьез взялась за их спарринг-партнера, и герой, так и не родившийся на свет, до сих пор дает Р. знать о себе…
   – Покажи мне своего сына, – просила Сирота. – Ну, покажи Женьку! Как он обижается?.. А когда что-то не понимает, но старается понять?.. Вот-вот-вот, видишь, даже головку наклонил… Чувствуешь?.. Он – ребенок, совершенный ребенок… Перестань!.. Ничего повторного быть не может!.. У Кеши свой ребенок, а у тебя должен быть свой!..
   Правда, Р. не ушел за ней в «Ленком» играть «Строителя Сольнеса», но ведь были и «Смерть Вазир-Мухтара», и «Монарх» («Петр и Алексей»), записанный на студии «Мелодия», был композитор Илья Сац, двойник Сени Розенцвейга, и великие споры о театре…
   Было, наконец, это кошмарное письмо, вернее, черновик, о котором Р. совсем забыл и вдруг встретил в своей черной тетрадке, – ее письмо к Нему…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 [49] 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация