А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 44)

   19

   И все-таки Р. не хотел в другую гримерку, даже когда ушел Гай и перестал бывать Карнович. Это Волков его перетаскивал. И не потому, что пылал к Р. дружеским чувством; он боялся, что ему подсадят Ваню Пальму.
   Сначала Волков договорился с завтруппой Олей Марлатовой, которая заменила умершего Валерьяна, потом – с завкостюмерной Таней Рудановой и уж после этого стал соблазнять консервативного Р.
   – Да ты зайди, зайди! – увещевал он. – Такое дело, а ты ломаешься!..
   – Я подумаю, – сказал Р.
   – О чем тут думать?! – напирал Миша. – В этом коридоре Монахов сидел!.. Полицеймако… И сейчас…
   – Не место красит, – сказал Р. и засмотрелся на высокое зеркало в темной дубовой раме. Оно звало к себе ненынешней формой, опасной глубиной стекла, обещанием каких-то ответов. Кто в него гляделся до нас?..
   Вскоре, придя на «Мещан», Р. не нашел на месте своего костюма.
   – Володенька, – сказала Таня, – я его повесила к Мише, ты там сегодня один. У вас ведь разные спектакли, вы почти не встречаетесь…
   Одиночество – тоже приманка…
   Не прошло и месяца, как из новой гримерки исчезло старинное зеркало, высокое, безупречное, становящееся «своим», с тревожным массивным стеклом в мельчайших трещинках по углам. Иногда в нем уже возникал и приближался призрак Блока в белом отстиранном свитере. Он то входил, то скрывался, как тень Гамлетова отца…
   – Таня, в чем дело, где зеркало?..
   – Миша велел вынести, оно занимало много места. А что?
   – То есть как? Что значит «велел»? Он что здесь – хозяин, а я приживал?.. Как он смел не спросить меня?! Где зеркало, Таня?!.
   – Володенька, что ты так волнуешься?
   – Ты не понимаешь?! – Вернуться к себе Р. уже не мог, на его место посадили Колю Лаврова, приглашенного в «Оптимистичку». – Я играть без него не могу!.. Звони Ольге, ищите зеркало, чтобы завтра же было здесь!..
   Назавтра зеркало вернулось…
   Читатель, не переживший наших страстей, не в силах понять, как много значит зеркало, в которое смотрят твои герои, какая тут связь, как странен путь, которым они идут к сцене, и какие мысли мучают их по дороге. Театр – Марс, мы – марсиане, и верность месту – наш планетарный инстинкт.
   Восемнадцать лет, один месяц и двадцать семь дней прожил Р. на старом месте, храня угрюмую верность своей караульной башне. Верность месту – вот чем он жил, рыцарь-несчастье Бертран. По трем другим углам караулили время Карнович-Валуа, Паша Луспекаев и Гриша Гай…

   – Лучше всего то, – сказал Долгополов, – что вы не очень пытались сделать спектакль, а углубились в проблемы судеб. В это время Блок решал проблемы судеб. «Соловьиный сад» – трагический вариант, третья книга лирики – второй, а «Роза и крест» – третий. Личность возникает только тогда, когда приобретает судьбу. Вы это поняли и точно дали в Бертране. Это и есть Блок. Гаэтан мне показался меньше, это же Андрей Белый, его характер. А Изора… Здесь он просто отомстил Любови Дмитриевне. Она ведь сломала судьбу и его, и Белого… И Белый беспощадно ей отомстил в «Петербурге»… Очень интересно, когда идут весенние пляски, но, кажется, немного переиграно в сторону мюзикла…
   – Леонид Константинович, это же пародийно…
   – Да? Я как-то не очень это ощутил…
   – Менестрель – поэт, который клянчит премию…
   – Да, да… И это, конечно, Россия 1910 года, никакого отношения к Франции это не имеет… Тут Жирмунский просто ничего не понял. Вы читали Жирмунского?.. Он там ошибся, академик, такую чепуху написал. Это же сам Блок – сын человеческий, Христос, а она не смогла ничего понять!.. Вы создали настоящее лирическое блоковское ощущение. Это очень важно. Особенно в этот юбилей, когда его вытащили на улицу и стали таскать, как тряпку. Он не был народным поэтом. А Владимир Николаевич Орлов потащил его на улицу!..
   Они воевали друг с другом за своего Блока, а он смотрел на всех из печального зеркала…
   Раздавая актерам тетрадки с ролями, Р. читал блоковский текст: «Позвольте мне пожелать всем нам, чтобы мы берегли музыку, которая для художника – всего дороже, без которой художник умирает. Будем защищать ее, беречь всеми силами, какие у нас есть, будем помнить прямо, в упор, обращенные к нам, художникам, слова Гоголя: “Если и музыка вас покинет, что будет тогда с нашим миром?..”».

   Чтобы музыка нас не покидала и мир устоял, в БДТ, не щадя сил, работал Семен Розенцвейг. Он трудился, а его душа в восторге и слезах уносилась за облака, и наши земные забавы получали звездное измерение. Если бы можно было передать словами, как он угадал и сделал слышным тот странный, безродный, возвышенный звук!.. Но словами музыки не передать…
   – «Ревет ураган. / Поет океан. / Кружится снег. / Мчится мгновенный век. / Снится блаженный брег…» Семен Ефимович, знаете, чего бы хотелось? – бредил Р. – Чтобы это была не обычная песня – мотивчик, запев-припев… А такая… музыкальная подушка, на которую ложатся слова…
   – Вы думаете, что-то вроде мелодекламации?
   – Ни в коем случае!.. Мелодекламация – пошлость, а у Блока – трагедия… Здесь должна быть совершенная простота, Гаэтан просто говорит, а слова получают объем, укрупняются… Тут нужен какой-то музыкальный фокус… Не знаю, как вам сказать… Текст на воздушной подушке…
   – Кажется, я понимаю, что вы хотите… Да… Знаете, Володя, я сегодня ночью закончил читать книжку о Блоке, вопшем, неплохая книга… Но я так и не понял, от какой болезни он умер…
   – От одиночества.
   – Ну да, конечно, само собой… Но все-таки, какой диагноз?..
   – По-моему, все делали вид, что знают, с кем имеют дело, но никто его не понимал… Ни в театре, ни дома…
   – Да, конечно… Вопшем, ясно… А что у него болело?..
   – Душа у него болела, Семен Ефимович, душа… Это и есть диагноз…
   – Да, да… Я понимаю… Ну, хорошо… Вопшем, что-то мерещится…

   На другой день с видом скорее равнодушным, чем озабоченным, он позвал Р. в свой кабинетик и сел за фортепьяно.
   – А ну-ка, послушайте… А теперь попробуйте говорить текст… Говорите, говорите!.. Та-а-ак… А?.. По-моему, что-то в этом роде, нет?..
   – Семен Ефимович, вы – гений!..
   – Не в этом дело, Володя! Это – работа. Лишь бы получился спектакль…

   Отмечание блоковской премьеры вылилось во что-то благостно семейное отчасти потому, что сели не в большом зеркальном верхнем буфете, а за кулисами, в красном уголке со сводчатыми потолками. И Гога смотрелся здесь не как сверкающий генерал, а как добрый папа, и Дина была тиха и несуетлива, и композитор Розенцвейг излучал сияние…
   Не сиживали так, пожалуй, с тех пор, как не стало Лиды Курринен, заведующей реквизиторским цехом, прозванной «королевою». У нее собирались после рядового спектакля, скинувшись по «рваному». И, уловив домашнюю атмосферу, молодой артист Валера Матвеев, высоченный и длиннолицый, похожий на молодого Пастернака, вдруг встал и признался, что за свои четыре года в театре он в первый раз ощутил ту общность, из которой, которая, ну, в общем, вы понимаете… Р. снова почувствовал опасность, но Товстоногов, как всякий гений и блестящий литературный герой, был прекрасен своей непредсказуемостью. Он поднял рюмку и глубоким задушевным голосом, заставившим всех замереть, сказал:
   – Сегодня я хочу выпить за победу театра, победу, которая возникла не сама по себе. Личная инициатива одного человека стала нашим общим делом и принесла театру настоящую удачу, за которую я ему благодарен. Все-таки есть еще нечто такое, что заслуживает уважения и, я бы сказал, подражания. Речь идет о воле, – и он сделал цезуру…
   Р. замер, как кролик. Он, как и все, конечно, догадался, что речь идет о нем, но не потому, что его, как героя повести Лагина «Старик Хоттабыч», с детства звали Волей, а потому, что в этот миг испытал острейшие и противоположные чувства: ужас и любовь. Да, да, это был прилив внезапной, преданной любви и старого, связанного с потерей роли Гарри ужаса. А вместе это выходило совершенной подчиненностью, от которой он будто бы избавился, только что предположив уход. Получалось, что ничуть не избавился. К горлу рвалась ответная благодарность, преданная влага подступила к глазам, и всей своей рваной актерской шкурой Р. чувствовал полную, может быть, рабскую преданность. «Что это? – лихорадочно думал он. – Неужели то же душное звериное состояние, которое ты испытывал на демонстрации в толпе?.. Неужели детская преданность великому Сталину вовсе не испарилась, а преобразовалась в преданность великому Гоге?.. Вот твой отец и учитель?! Вот твой любимый и дорогой?!» – «Да, да, да! – вопил в душе недорезанный кролик. – Вот – мой друг и учитель!.. Он хвалит меня!.. Он меня любит, он не хочет меня потерять!..»
   Все застолье казалось оглушенным его справедливостью, человечностью и величьем, а он все еще держал на весу мягкую руку с благородным голубым перстнем и наполненной рюмкой:
   – Речь идет о воле Володи Р. Но не той воле, когда человек может давить другого или других, а о настоящей художественной воле. Он услышал на театральном худсовете нелегкое в свой актерский адрес. Другой бы распался и расслабился, а он собрал всю волю и сыграл лучше. И у спектакля успех, и у театра успех! Выпьем за него, – задушевно закончил он, и все так и сделали.
   Здесь появились участники «Цены», окончившейся на большой сцене. После Гогиной речи, о которой им тут же доложили, взял слово Басик и опять-таки по дружбе сказал о том же Р., его режиссерски-педагогическом начале и т. д. За ним встала Валя Ковель и стала пересказывать содержание вчерашних выступлений на городском худсовете. Потом говорили Дина Шварц, Изиль Заблудовский и Лена Алексеева, пошли параллельные тосты за Кочергина, Розенцвейга, помрежа Витю Соколова, дебютантку Галю Волкову, и так далее, и так далее, пока Р., во избежание перекоса, не поднял рюмку за Гогу, признавшись, как боялся, что сцена боя отнимет слишком много времени, а Георгий Александрович организовал ее за десять минут, после чего предложил всем выпить за «уроки Товстоногова».
   И тут уже не только Р., но все испытали восторженный прилив любви и стали тянуться к Мэтру и, по возможности, целовать, и Р. показалось, что Гога доволен, что хваленый инициатор не забывается и тактично расставляет верные акценты. Заговорили о театре в широком смысле.
   Бас был в ударе и прекрасно рассказал, как, будучи в Москве, пошел к любимому МХАТу, а там – развал ремонта, даже святые стены обрушены; он проходит мимо кабинета Немировича, тот опустошен, поруган, только из незатянутого крана капает ржавая вода: «кап-кап»…
   Женя Чудаков стал вспоминать репетиции «Двух анекдотов» и то, как покойный Саша Вампилов дал ему дружеский совет на все времена:
   – Старик, не меняй мебель!..
   И опять вступил Гога и стал доверительно рассказывать случаи из своей жизни. Как он попал на обсуждение спектаклей Мейерхольда в день появления в «Правде» страшной статьи «Сумбур вместо музыки». И он, студентик с Трифоновки, сказал, что надо различать творческое следование Мейерхольду – мейерхольдовщину без кавычек и дурное подражание – «мейерхольдовщину» в кавычках. И про Таирова. Как накануне распада и закрытия его театра там оказался юный Гога, и речь зашла о совместной работе, и Гога отказался, а Таиров сказал: «Может быть, именно вас мне и надо». Но не мог же Гога быть у него «комиссаром». И про Всеволода Вишневского. Как тот вынимал пистолет, чтобы прекратить опасные проработки Юрия Олеши. И про Немировича-Данченко. Какой он был маленький и розовощекий, с седенькой бородкой и в ботинках детского размера. И во время войны, вывезенный из Москвы в Тбилиси с так называемым золотым песком – Качаловым, Тархановым, Климовым, – он репетировал «На всякого мудреца», сидел в детских ботиночках и гонял стариков. И Гога своими глазами видел, как Немирович заставил Качалова сорок раз подряд исполнять один и тот же выход…
   – Выход без главного предлагаемого обстоятельства – всегда провал! – воодушевленно объяснял Мастер, и все чувствовали, что ему с нами хорошо, и ждали новых воспоминаний. Но тут он задумался и ушел в себя, очевидно, перебирая другие случаи и сцены, которых сегодня рассказывать не стал…
   Р. снова пожалел, что Гога не пишет сам и поручает это доверенным лицам, а те вольно или невольно злоупотребляют его доверием и пишут не так, как он говорит, а скучнее и тяжелее. Пиши он сам, мы прочли бы живую и горячую книгу о его увлекательной судьбе…
   Скоро в ход пошла гитара, и «первый менестрель» Юра Стоянов исполнил песню своего сочинения на стихи артиста Р. «Актерский цех», и оказалось, что он хорошо владеет гитарой. Вслед за ним шестиструнку взял Кира Копелян, сын Ефима Захаровича и Люси Макаровой; он выходил у нас Жонглером и подал заявку на Доктора, в очередь с Гвоздицким; за ним принялся читать Рубцова Виталик Юшков. Актерский цех продолжал самовыражаться и допивать, пока не настало время расхода…
   В раздевалке промолчавший весь вечер Розенцвейг сказал:
   – Рад за вас, Володя!.. Может, теперь начнется новая жизнь…
   Артист Р., хотя и был пьян, ответил ему неглупо, однако лишь потому, что воспользовался великой формулой Станиславского:
   – Не верю! – сказал он, и композитор Р. засмеялся.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 [44] 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация