А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 24)

   24

   Гай всегда был настоящим добытчиком и кормильцем. Он первым вскакивал по утрам, чтобы приготовить кашу для маленькой Насти. Принести же домой что-нибудь вкусное было для него постоянной задачей.
   В наши времена мужчина, содержащий семью, по праву гордился, доставив в зубах и положив перед детенышем свежесхваченную добычу.
   В постоянной охоте использовались как индивидуальные, так и коллективные навыки, и здесь трудно переоценить роль заказных или шефских концертов силами артистов БДТ перед работниками советской торговли.
   Гастроли 1970 года протекали в приподнято-дружеской атмосфере празднования сорокалетия Советского Казахстана, и БДТ играл роль юбилейного подарка от Российской Федерации. После встречи коллектива с первым секретарем ЦК Компартии Казахстана т. Дин-мухамедом Ахмедовичем Кунаевым возник большой спрос на концерты в выдающихся трудовых коллективах республики.
   В центральном гастрономе Алма-Аты театр представляла бригада, возглавляемая лауреатом Государственной (бывшей Сталинской) премии Григорием Гаем. Вначале Гриша излагал краткую историю рожденного революцией первого советского театра, подчеркнув, что после вступительных слов Александра Блока и знаменитых «Разбойников» Шиллера матросы прямо из зала шли штурмовать мятежный Кронштадт. Затем Людмила Макарова и Владимир Татосов исполняли рассказ В. Катаева «Жемчужина» – шлягер, поставленный Александром Белинским, где Люся играла разборчивую морскую рыбку-невесту с жемчужиной под плавником, а Володя – морских коньков, жениха-дельфина, старого краба и ювелира-ската, который в конце концов и определял, что у стареющей переборчивой невесты вовсе не жемчужина, а бородавка. За ними шел Николай Трофимов с рассказом Михаила Зощенко «Стакан», который ввиду бесконечных повторений все знали наизусть, а затем – снова Гай, на этот раз с чтением Владимира Маяковского («Стихи о советском паспорте» и лирика).
   Накануне концерта сильно кутили, поздно легли, а гастроном заказал порцию драматического искусства пораньше, чуть ли не в восемь часов утра.
   Перед началом в кабинете директора, несмотря на головную боль, Гриша завел целенаправленный диалог о дефицитных яствах, которые концертная бригада, разумеется, оплатит, причем помимо юбилейных колбас и печени трески Гай особенно интересовался говяжьим языком в банках. Устроительница заверила концертантов, что в ее распоряжении большой выбор благородных припасов и он будет предоставлен артистам БДТ, вставшим в такую рань…
   – Кто рано ивстае-от, тому Бог дайе-от, – пропела уполномоченная.
   – А говяжий язык в банках?.. – деловито уточнил Гриша.
   – Бу-у-дит, и все бу-удит, – спела уполномоченная.
   Концерт пошел весело и с подъемом, несмотря на неурочное время и то, что местом действия был сыроватый подвал, уставленный таинственными ящиками. И вступление, и «Жемчужина», и «Стакан» вызвали горячие аплодисменты, наконец Гриша своим революционно-обворожительным басом проник в женские сердца мужественной лирикой и перешел к «Шести монахиням». В заключительном стихотворении Маяковского были пророческие слова: «Мне б язык испанский. / Я б спросил, взъяренный…» И едва Гай подошел к патетическому мгновению, как Татосов в качестве суфлера подбросил ему из-за ящика: «Мне б язык говяжий…» А Гриша басом так и сказал. Тут и чтец, и вся бригада согнулись пополам от сумасшедшего хохота…

   И говяжий язык, и все остальное предназначалось Настеньке. Ну что тут объяснять? Младшая, долгожданная…
   Последняя Гришина женитьба имела свою предысторию. Артист Р. по дружбе был представлен избраннице задолго до брака, когда она еще не обладала всей полнотой единоличной власти над Григорием и их роман из тайного подспудно и постепенно превращался в явный.
   Ирина была намного моложе Гриши, тогда как ее предшественница, тоже Ирина, была намного старше его. Первую взрослую дочь его тоже звали Ириной, так что Настенька нарушила именную семейную традицию и, появившись на свет не только по любви, но и по закону, стала средоточием жизни и тем самым любимым детенышем, которому Гриша, вскакивая с утра, варил кашку, пел песни и рассказывал сказки.
   Жизнь его обновилась, и сам он помолодел, это было заметно, и автор не исключает того, что новая семья в его сознании несколько оттеснила все остальное, может быть, даже и сам театр.
   Оттого ли, что ей пришлось долго ждать, или просто по молодости Ирина, переехав вместе с матерью из Пушкина в опустевшую Гришину квартиру в Тульском переулке, открыто взяла в руки семейную власть; во всяком случае, так показалось Р., который как свидетель прежних отношений был ею от дома вежливо отлучен. Тем тесней и откровенней сплотила его с Гришей общая гримерка. Ни у артиста Р. от артиста Г., ни у Г. от Р. секретов не было, и все дальнейшее Р. переживал вместе с Гаем по мере развития непредусмотренных событий.

   Однажды Гришиной Ирине досталась путевка в Болгарию, на Солнечный Берег, куда она и уехала отдыхать, кажется, вместе с Настенькой. Там и возникло знакомство с немецким предпринимателем X, тоже старше ее, однако моложе Гриши, взволновавшее ее настолько, что Ирина не стала делать из него секрета. Переписка с иностранцем, привлекшая естественное внимание компетентных органов, шла по домашнему адресу, на тот же Тульский переулок…
   Мальчишкой господин X успел повоевать в составе вермахта, затем основал какое-то дело, женился, вырастил детей и похоронил жену. Будучи свободен и вдов, он, как и Гриша, увидел в Ирине новое продолжение жизни и честно предложил ей руку, сердце и переезд на постоянное жительство в портовый город Гамбург. И она честно приняла предложение, поставив Гришу перед суровым фактом.
   Конечно, обоим было тяжело, особенно ввиду того, что приходилось делить любимую Настеньку, но Грише было больнее: выбор оказался не в его пользу, и, не беря на себя права заедать чужой век, он дал жене развод и скрепя сердце приобрел взрослый и детский авиабилеты до Гамбурга.
   Здесь читатель может обнаружить в тексте следы остаточной аберрации, вызванной тем, что артист Р. в те времена совершенно не умел быть объективным и, болея за Гришу, не чувствовал такого же драматизма с другой стороны; повторим: он был моложе, беспощаднее к женщинам и глупее, чем теперь, хотя его сегодняшним критикам будет трудно в это поверить…
   Во время полета случайный попутчик подсказал Ирине: нынешние советские правила таковы, что стоит ей с ребенком выйти из самолета и ступить на землю Гамбурга, как обратный путь будет навсегда ей заказан, а если она не покинет самолета и дождется обратного вылета, то еще можно будет все отыграть назад. И они с Настенькой не вышли из самолета и вернулись домой, где их, естественно, принял Гриша, настраивавший себя на последнее одиночество и с радостью оплативший обратный маршрут.
   Этот эпизод свидетельствует о раздвоении, томившем бедную Ирину, но в те времена Р. не мог этого оценить.
   Однако история тем не окончилась, потому что господин X не оставил своей мечты и стал еще активней писать и звонить в Тульский переулок из Гамбурга. Более того, он сам прилетел в Ленинград, попросив личной встречи у Гая. Что было делать?
   Гай согласился, а господин X пришел не один, а в сопровождении консула Федеративной Республики Германия, и они вдвоем стали убеждать Гришу, что это и есть та редкая любовь, о которой писали не только Шиллер и Гете, но и русские классики, – и именно господин Гай мог бы освятить новый союз, чистосердечно благословив свою нерешительную супругу.
   Насколько помнит Р. по рассказу Григория, встреча произвела на него особенное впечатление, так как частный случай перерастал в событие международное, а может быть, и глобальное, и от Гриши Гая частично зависело теперь не только преодоление тяжких последствий Второй мировой войны, но и – как знать! – начальное разрушение железного занавеса. В конце концов, браки совершаются на небесах, говорил он мне…
   Агитировать Ирину Гриша, конечно, не взялся, но обещал господам визитерам дать возлюбленным возможность последней встречи. И встреча состоялась. По ее убедительным результатам пришлось покупать новые билеты до Гамбурга, и Гай пережил второе расставание. Как он ни старался не падать духом, теперь это ему удавалось не вполне.
   Стоит ли говорить о мелочном побочном эффекте события: в связи с выездом старшей дочери в страну Израиль, а жены – в Федеративную Республику Германия артист Гай перестал рассматриваться как кандидат в любые зарубежные гастроли и окончательно утратил доверие партийных, советских и компетентных органов.

   Долго ли, коротко ли текло время, но Настенька успела прекрасно овладеть немецким языком, а Ирина – несколько разочароваться в своем суженом. Кажется, ей пришлось много работать и огорчаться по разным семейным поводам, она болела, и ей пришлось сделать операцию.
   И вот по прошествии нескольких лет Гриша узнал, что Ирина с Настенькой хотели бы вернуться, и если он не возражает, то именно к нему, в Тульский переулок, для воссоединения разрушенной прежде семьи…
   И Гриша тотчас согласился, проявив такое супружеское благородство, терпимость и широту, которые были описаны еще Львом Толстым в романе «Анна Каренина» и на каковые, конечно же, не был способен его узколобый, ревнивый и амбициозный коллега артист Р.
   Роли Призрака и Первого актера в «Гамлете» Козинцева озвучивал Гриша Гай, и призрак актерской трагедии стал вмешиваться в его судьбу.
   То он опоздает на выход, то вовсе прозевает его…
   То спутает партнеров и скажет текст из другого спектакля…
   То уйдет за кулисы прежде, чем окончится сцена…
   Не тот костюм, не те времена, а он опять императорский библиотекарь, о Господи!..
   Наконец Гришу отстранили от спектаклей, и он стал жить под домашним присмотром. И младшая дочь была рядом, и жена как будто здесь, а он все искал выхода из положения…
   Однажды его пришел навестить Володя Татосов, который успел оставить БДТ и устроить свою актерскую жизнь по-новому. Но, увидев его, Гриша поднялся:
   – Мне пора…
   – Постой, я пришел к тебе в гости, а ты меня бросаешь, – сказал Володя.
   – Я иду играть «Амадей», – разведя руками, сказал Гриша.
   – Позволь, но вместо тебя ввели другого артиста…
   – Это неважно, – сказал Гриша. – Я приду пораньше, надену свой костюм и буду играть… Или отниму костюм силой!..
   – Постой, подожди, – просил Татосов, но Гриша был тверд и вышел из квартиры.
   Валере Караваеву, новому исполнителю роли Ван-Свитена, директора императорской библиотеки, Гай позвонил из автомата.
   – Валерий, это ты? – спросил он.
   – Я, – ответил Валерий.
   – Пожалуйста, не приходи сегодня играть Ван-Свитена, я сам его сыграю, – сказал Гай.
   – Но, Гриша, – сказал Валерий, – в расписании стоит моя фамилия, и не мне решать такой вопрос, ты же знаешь, наше дело солдатское.
   – А ты опоздай, приди попозже, а я надену костюм и сыграю. – Валерий молчал. Тогда Гриша добавил: – Или прикинься больным, я тебя в хорошую больницу устрою.
   – Больницы не нужно, – сказал Валерий. – Лучше ты позвони в режиссерское… Или Гоге. Если меня вычеркнут, сыграешь ты. Я буду только рад…
   И Гриша повесил трубку.
   Опасаясь бедствия, Татосов позвонил Гоге.
   – Вот такая история, Георгий Александрович, – сказал он. – Мне ужасно неловко, потому что я стучу на своего товарища, но Гриша совсем болен: он хочет надеть костюм библиотекаря и явочным порядком играть спектакль…
   – Вы напрасно сомневаетесь, – убеждающе сказал Гога. – Это хорошо, что вы сказали… Вы поступили благородно и оградили Гришу от тяжелых неприятностей… Спасибо, Володя… Сейчас мы позовем врача и постараемся овладеть ситуацией…
   И врач уговорил Гая лечь в Бехтеревку…

   В один из Гришиных светлых промежутков Р. пришел к нему в Тульский переулок. Он уже знал то, чего не знал Гриша: старшая дочь умерла в стране Израиль, успев развестись с мужем и оставив мальчика… с кем же?.. На кого?.. Гриша показывал мне цветные фотки и жаловался:
   – Совсем прекратила писать… И Гога не звонит…
   Высыпав на ладонь таблетки нитроглицерина и проглотив одну, он медленно, как старик, спустился во двор с пятого этажа, чтобы выгулять свою беспородную собачонку, и мы вместе с ней обошли ближние окрестности… Он плохо вспоминал, говорил вяло и невнятно и был совсем не похож на того Гришу, с которым меня свела судьба: ни мощного дыхания, ни низкого грудного гудящего голоса не было в помине. Он только усмехался и осторожно хмыкал, будто подвергая ироническому пересмотру и то, о чем еще помнит, и то, что напрочь забыл.
   – Ты помнишь Болгарию, Гриша?..
   – Не помню, – и усмехнется…
   – А Алма-Ату?.. Помнишь, как мы веселились, пили калгановку?.. Как ты варил уху?..
   – А-а-а!.. Да-да-да-да-да… – И опять смешок…
   В Бехтеревке его стала навещать умершая жена, которая казалась то матерью, то сестрой, то подругой. Она, как обычно, играла на фортепьяно, рисовала картины на холсте или стекле и садилась вышивать у его изголовья.
   Когда Гришу донимали безумные соседи, она напоминала ему любимые стихи, и это по ее совету он вывел символическую табличку на тетрадном листе и повесил ее над кроватью: «Народный артист Григорий Гай». Несмотря на то что для него не добились даже «заслуженного».
   – Эй, артист! Трах-тибидох-трам-та-тах!..
   – Знаешь, Гриша, – говорила самая старшая Ирина, – ты стал читать Бараташвили лучше, чем Гога!..
   – Ты так считаешь? – переспрашивал он.
   – Безусловно!.. Ты вообще очень вырос как артист. И у тебя все стало получаться как-то само собой… И этот антисемит Куприн в татарской тюбетейке!.. Настоящий писатель!.. Что делать, самых близких топчут прежде всего…
   – Ты видела «Гранатовый браслет»?
   – Конечно!.. И этот верный Дик в «Четвертом»! Вылитый Сент-Экзюпери!.. Настоящий летчик!.. Ты помнишь, как ты рявкнул на Гогу? Нет? Ты сказал ему: «Надо читать пьесы, которые ставишь!» И он смутился…
   – Разве?..
   – Да… И бандит Акула… Я видела «Жизнь прошла мимо». Твой Акула – настоящий рецидивист!..
   – «Жизнь прошла мимо»?.. Ирина, прости меня…
   – О чем ты, Гриша!.. Разве ты меня обидел?.. Ты носил меня на руках, когда я заболела. А теперь я поношу тебя!.. Спи, мой мальчик! И никогда не падай духом!.. У тебя такая чудная библиотека!.. И – Боже мой!.. – как ты сыграл императорского библиотекаря!.. Ты в этом спектакле – лучше всех!..

   Потом стало еще хуже, потому что он совсем забыл себя. Перестал быть Гаем. И не понял, что это случилось.
   Когда заболел Мопассан, он успел поймать роковую минуту и, переставая быть собой, записал: «Мопассан превратился в животное». А Гриша не успел. И, как сказал врач, стал опасен. Например, он мог открыть газ и взорвать весь сталинский дом.
   Рядом со Смольным собором нашелся Дом хроников, и это было совсем близко от Тульского переулка…
   – А это кто? – спрашивал Гриша своих гостей.
   – Это – Настя!.. Настя!.. Ты узнаешь ее?..
   – Да?.. Очень милая девушка…
   – А вчера звонила Лида и спрашивала, как у тебя…
   – Да?.. Кто такая Лида?..
   – Жена Татосова… Ты помнишь Володю?..
   – Нет…
   – Ты же работал с ним в театре!..
   – Я никогда не работал в театре, – убежденно отвечал он.
   Ему казалось, что за какую-то провинность его мальчиком выгнали из дому и с тех пор он не может найти обратной дороги…
   Одиннадцать лет Гай провел без театра и радости и умер в Доме хроников, совершенно не помня прошлого и самого себя.
   Хоронили его в Пушкине, там, где Ирина оставила в земле своего младшего брата и мать. Незадолго до их с Гришей свадьбы ее двенадцатилетний брат погиб, случайно подорвавшись на немецкой мине, а мать умерла за несколько лет до Гриши. Теперь на Царскосельском погосте он окончательно вошел в свою последнюю семью.
   Похороны прошли незаметно, потому что театр находился в отпуске и некому было сказать. Случайно оказавшийся в городе Кира Лавров отозвался на звонок и вечером заехал в Тульский на семейные поминки.

   Дорогой Гриша! Пишу тебе на тот вполне вероятный случай, что ты сумеешь достать во вселенской библиотеке те номера журналов, где пишут о тебе.
   Главные новости мне сообщила Настя, с которой я продолжаю общаться если не часто, то хоть изредка, и когда не воочию, то хоть по телефону. Рад тебе передать, что твои земные и небесные хлопоты увенчались большим успехом. Твоя младшая дочь Анастасия Григорьевна в свои неполные тридцать была избрана и утверждена в должности директора Театральной библиотеки, той самой, в которой ты много раз бывал, заходя то со двора по Зодчего Росси, то с площади Островского, за спиной Александринки. А так как наша библиотека поначалу называлась Библиотекой придворного театра и указ о ее создании был подписан императрицей Елизаветой Петровной 30 августа 1756 года, то у нас есть основания считать твою дочь Настю императорской библиотекаршей.
   Такое счастливое совпадение ее судьбы с той ролью, что досталась тебе напоследок в Большом драматическом, убеждает меня по меньшей мере в том, что цепь случайностей в нашей судьбе выводится иногда из закона высшей справедливости и хаос жизни уступает порой кажущейся гармонии…
   Я рад сообщить тебе, что недавно у самой Насти родилась дочь, стало быть, твоя внучка, и, когда закончится ремонт в квартире Насти и ее мужа, они втроем переедут из Тульского переулка по новому адресу.
   Нашелся и твой внук, сын старшей дочери Ирины. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он пошел служить в армию; таково сообщение из страны Израиль…
   Надеюсь, что тебе будет любопытно прочесть то, что пишут о тебе твои друзья – Ольга Дзюбинская (она переехала в московский Дом ветеранов сцены), Татьяна Марченко и другие. Надеюсь также, что ты будешь снисходителен и к тому, что сообщаю читателям я. Быть может, не все подробности, волнующие меня, существенны для других, но ты добровольно взял на себя роль моего друга, и чем еще, кроме рассказа о твоей судьбе, я могу выразить верность твоей памяти?
   Помнишь, что ты сказал, прослушав стихи о себе и отвечая на вопрос, можно ли их печатать? Не помнишь… Ты сказал:
   – Конечно, Воля. Это – твое право. Я ведь понимаю, что это уже не совсем я, а твой литературный герой…
   Еще тогда ты оказался тоньше и прозорливее туповатого автора, разрешив ему новую свободу в обращении с собственным именем в частности и именем собственным вообще.
   Если хорошенько вдуматься, каждый из нас, действуя в пределах чужого воображения, оказывается вовсе не тем, кем являлся в своем озабоченном бытовании. Каждый из нас в чьем-то рассказе в лучшем случае близнец своего прототипа, названый брат или, если хочешь, двойник, возникший на основе светящихся точек или пунктирных черт, оставленных за собой подлинником. А если это стихотворный двойник или романный близнец, то, стало быть, именно персонаж и литературный герой, а не клон, не сколок или фотка, удостоверяющая паспортную личность.
   В конце концов, все носители достоверных имен на этих страницах, включая тебя, Гогу или бедного автора, не могут не оказаться фигурами остраненными, совершающими жесты и поступки, которых не должны были себе позволять.
   Скажу больше. Разве все мы, все до одного – не чьи-то печальные персонажи, наблюдаемые всевидящим оком и не всегда успевающие раскаяться?..
   Спасибо тебе за все и прости, если можешь…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация