А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 22)

   22

   Брно, большой город ярко выраженного немецкого характера (его описания вы найдете в туристических справочниках), строго соблюдал похоронные правила.
   На здании театра было вывешено четыре траурных полотнища от крыши до земли, а дом напротив украсился черным флагом без единой красной ленты или бантика. Зато каждую витрину украшал портрет Брежнева в траурной рамке или с черной ленточкой наискось и непременным цветком.
   И все же по случаю субботы торговля в магазинах и с уличных прилавков шла на редкость активно, а толпа на площадях и бульварах была говорлива и нарядна. Ожидаемому всю рабочую неделю отдыху и гулянью по главным улицам с женами и детьми не могло помешать ничто, даже смерть дорогого Леонида Ильича. Одно дело – их партийное начальство, другое – обыватели городов Прага, Брно, Братислава…
   Так думал Р., участвуя в броуновском движении оживленной субботней толпы и наряду с его коллегами тратя нетрудовые чешские денежки. В дневнике поименованы магазины «Приор» и «Сребро», а значит, в тот день он, как и все остальные, думал о своей семье – сыне от первого брака Евгении и жене Ирине; ширина их плеч, талии и бедер была всегда с ним, если и не в памяти, то на отдельном листке блокнота, надежно опущенном в левый боковой карман рыжего гэдээровского пиджака…
   Завтра все магазины окажутся закрыты, и мы поедем на экскурсию, надеясь на то, что будет добрая погода и, выйдя из-за ноябрьских облаков, воссияет солнце Аустерлица, или, как его называют чехи, города Славкова, а пока Миша Волков просит прощения у Сени Розенцвейга и в знак заключенного мира мы в том же составе решаем продолжить вчерашние поминки. Впрочем, в «Интер-отеле» выясняется, что эта мысль пришла в головы далеко не одним нам. Брежнев умер, но дело его живет, и мы докажем это с помощью местных напитков. Посмотрите на нашего парторга Толю Пустохина: то ли он так близко к сердцу принял смерть вождя, то ли начинает брать пример со своего предшественника Жени Горюнова…
   На повторных поминках наша самопальная четверка снова не зациклилась на теме всеобщей утраты, а подошла к текущему моменту если не глубже, то шире. Мы отметили преимущества русской водки перед ее славянскими аналогами типа «Выборовой» или «Сливовицы», и, несмотря на полную объективность, как «Московская», так и «Столичная» выиграли конкурс.
   Что касается надежд, которые Г.А. Товстоногов возлагал на воцарение Андропова, то Сеня Розенцвейг в этот вечер их не комментировал. М.Д. Волков, известный зрителю как исполнитель главной роли советского разведчика, засланного в разведшколу абвера, в серийном фильме «Путь в “Сатурн”» и награжденный за эту роль именными часами ведомства, поддержал нашего Мэтра, а я, признаваясь вслух в своей тупости и неумении проникать в будущее, снова гнул в том направлении, что дело не в перепадах нашего климата, а в том, что себе позволяет каждый конкретный театр в каждом отдельном случае…
   Тут Басик коснулся современной ситуации в любимом МХАТе и перешел на его историю, живописав следующий эпизод.
   Однажды Виталий Яковлевич Виленкин, профессор Школы-студии, бывший до войны сотрудником литературной части театра, выполняя срочное поручение Немировича-Данченко, решил сократить путь и во время спектакля за кулисами воткнулся с разбега в самого Станиславского.
   Несмотря на то что Виталий Яковлевич был театральным деятелем крупного масштаба, он обладал миниатюрной комплекцией, и поэтому его голова ткнулась в живот гениального гиганта. Испытав священный ужас, Виталий Яковлевич только и смог, что пролепетать:
   – Простите, Константин Сергеевич, я очень спешу.
   Станиславский, глядя на него с таким же ужасом и еще большим недоумением, ответил:
   – Прошу вас немедленно проследовать в мой кабинет.
   Покорно оставив срочное дело, Виленкин прошел вслед за гением, и тот, не откладывая в долгий ящик, принялся учить молодого сотрудника, как именно следует ходить по театру, не оскверняя его священных стен, то есть бесшумно и на цыпочках. Константин Сергеевич тут же принялся показывать Виталию Яковлевичу, как это делается, и потребовал точного воспроизведения крылатой и бесшумной походки.
   Несмотря на то что Виталий Яковлевич действительно спешил, так как выполнял срочное поручение Владимира Ивановича, он попытался хотя бы удовлетворительно повторить грациозные балетные скольжения великого учителя. Но Константин Сергеевич увлекся своим уроком, как всегда, возжаждал совершенства, и они битых два часа ходили по историческому кабинету гуськом: впереди по кругу и на цыпочках плыл огромный Станиславский, а за ним, соблюдая дистанцию и тоже на цыпочках, крался миниатюрный Виленкин…
   Когда Константин Сергеевич отпустил наконец Виталия Яковлевича к Владимиру Ивановичу, Виленкину пришлось долго объясняться и, по просьбе Немировича, показывать ему то, чему его только что гениально обучал Станиславский…
   Тут мы выпили за каждого из великих основателей МХАТа, дорогого Виталия Яковлевича и, что самое важное, за утраченное нами умение ходить по театру бесшумно и на цыпочках. Олег был в ударе.
   – Еще был случай, – сказал он, закусив, – когда Борис Ливанов встретился в туалете с молодым артистом Владленом Давыдовым. Нет, скажем по-другому: молодой Давыдов имел счастье встретиться в туалете с великим Ливановым. Они постояли рядом у своих писсуаров, и так как время, необходимое обоим, совпало, то из туалета выходили тоже вместе. И тут Борис Николаевич остановил Владлена и назидательно рассказал ему о том, что, когда он молодым артистом встречался в туалете с К.С.Станиславским, то, не в пример Давыдову, не продолжал свое малое дело, а из уважения к старшему его прекращал…
   Тут мы выпили за уважение к старшим и утраченное нами умение не вовремя начатое вовремя прекратить…
   И снова взяла разгон женская тема, в результате чего обсуждению подверглось несколько театральных романов, часть которых развивалась на разных гастролях у нас на глазах. Одному из них пытался гуманно воспрепятствовать Басик, так как роман мог разрушить одну из театральных семей, но героиня не захотела считаться с общественным мнением, а герой безо всякого уважения к старшинству сказал Олегу: «Мастер, не встревайте!..»
   Сеня слушал молча, как будто предчувствовал сюжет не саркастический и срамной, а глубоко драматический, с пропусками и пунктирами, который завяжется не здесь и не сейчас, а через десять месяцев и десять дней на белом теплоходе «Хабаровск» и станет развиваться в театре «Кокурицу Гокидзё», игрушечном номере «Сателлита», в Осаке, Киото и далее, далее, далее, включая заповедные места родного Ленинграда…
   Коль скоро речь зашла о МХАТе, артист Р. напомнил собравшимся случай, когда Немирович-Данченко попытался исправить ошибку в фамилии Товстоногова и уточнил: «Либо Товстоног, либо Толстоногов». Об этом Р. переспросил Мастера во время недавних польских гастролей, и тот, шлифуя легенду о своем имени, стал уточнять. По его версии, разговор состоялся не в присутствии других студентов, а наедине, и не в Москве, а в Тбилиси… Гога упомянул сохранившуюся фотографию: Немирович смотрит его студенческий спектакль.
   – Конечно, я должен был записать все, что он говорил, – делился Гога, – хотя, вы знаете, многое я помню довольно хорошо… Иногда мне звонил секретарь: «У вас свободен вечер?» – «Да». – «Владимир Иванович приглашает вас побеседовать». Конечно, беседа превращалась в монолог Немировича. У него вообще был этот пункт: филологические тонкости – ударения, суффиксы… Действительно, мой дед был Толстоногов, а потом на Украине переделал свою фамилию… Самое интересное из того, что он говорил, вот что… Еще в сорок третьем году Немирович предсказал конец МХАТа. Представляете себе?.. Он сказал: «Войну мы выиграем, еще какое-то время театр просуществует по инерции, а затем начнет гибнуть. Останется одна чайка на занавесе…» Пророческие слова… Театр может существовать только одно поколение…
   – Георгий Александрович, – спросил любознательный Р., – может ли, по-вашему, сегодня возникнуть новая художественная идея?.. Именно теперь, во времена театральной всеядности?..
   – Нет, Володя! – сказал он. – Для этого должны быть созданы условия, при которых студии возникали бы снизу, совершенно свободно! Понимаете? Возникали бы и так же свободно отмирали. Как в двадцатые годы… А сейчас что?.. «Нужны студии» – и назначают сверху… Снизу возникли Ефремов, Любимов… Сейчас есть Спесивцев… А должно быть десять Спесивцевых… Вот он для укрепления репутации поставил спектакль в «Моссовете»… Кому это нужно?.. Твой театр – это и есть карьера… Или Шейко… Был способный человек, мог возникнуть лидер… Его высадили на асфальт, в Александринку, дали большую зарплату, квартиру, и вот за семь лет – ничего… Важен момент сживания с коллективом… И на это уходит вся жизнь…

   Прежде чем уехать в Прагу, мы должны были провести в Брно еще полдня, и часть сотрудников метнулась в Дом обуви, так как кто-то из чехов сказал, что в Праге все дороже, а обувь – особенно.
   В десять утра по местному времени холл был полон, потому что здесь стоял единственный на всю гостиницу телевизор, а на курантах пробило двенадцать и началась трансляция с места события, то есть с Красной площади. Тело Брежнева к кремлевской стене подвезли на пушечном лафете и установили на специальной подставке для последнего прощания…
   Входившие с улицы невольно задерживались и, не успев разгрузиться, застревали перед экраном, чтобы посмотреть церемонию. Алексей Николаевич Быстров, главный машинист сцены, осознав трагизм текущего момента, замер по стойке «смирно», держа под мышкой большую коробку, в которой не могло быть ничего другого, кроме женских сапог. Невысокий, крепенький, в сильных круглых очках, он был человек славный и даже трогательный. Дочь его, для которой он купил сапоги, тоже работала у нас – костюмершей – и, как многие молодые сотрудницы театра, мечтала о сцене, но в поездку она не попала, и было приятно, что Алексей Николаевич успел позаботиться о ней.
   За год до чешской поездки, на гастролях в Буэнос-Айресе, у него неожиданно случился сердечный приступ, и, оклемавшись, он покорил нас рассказом о том, как в машине скорой помощи к нему склонились аргентинские медсестры и стали нежно гладить по лицу и напевать светлые мелодии, и тут ему почудилось, будто это не медицинские сестры, а добрые ангелы встречают его на небе. Потом, уже в больнице, число сестер увеличилось, лица их стали еще красивее, а пение – нежней, и они, не давая ему шевельнуть рукой, раздели Алексея Николаевича догола, так что сначала ему стало несколько стыдно, а потом – уже нет. Сестры-ангелы стали обмывать его тело теплой водой, и все с песнями и улыбками, и одна их неслыханная ласка примирила его с сердечной болью и тревогой о том, как проживут без него жена и дочь. И хотя сестры не понимали нашего языка и пели Алексею Николаевичу, скорее всего, по-испански, он все повторял и повторял им то, что успел сказать Роме Белобородову, заместителю директора: живым или мертвым, он просил вернуть его домой и похоронить в России…
   К счастью, сестры-ангелы и аргентинские врачи спасли Алексея Николаевича Быстрова, он выздоровел и даже поехал в новые гастроли, оказавшись в городе Брно как раз в то самое время, когда на Красной площади в Москве хоронили Леонида Ильича Брежнева. И мне показалось, что Алексей Николаевич встал по стойке «смирно» не только потому, что сильно уважал генерального секретаря, но и оттого, что недавно сам успел прочувствовать зыбкую грань между жизнью и смертью и всесильную неотвратимость человеческого ухода.
   Все-таки самое трудное мгновение на любых похоронах – это когда покойника целуют родные. Так вышло и с Леонидом Ильичом и его семейством. Теперь для жены, дочери и всех остальных начиналась другая жизнь.
   Могильщики в черных чистых бушлатах слишком волновались, и то ли гроб оказался великоват по отношению к отмеренной могиле, то ли сам Леонид Ильич не хотел уходить в землю, но что-то застопорилось, и он на мгновение будто завис. А потом вдруг резко опустился, как будто его не смогли удержать, и гроб вместе с генсеком канул в яму…
   Стены холла в гостинице были стеклянные, и было хорошо видно, как на улице, позади телевизора, пожилой рабочий, очевидно дворник, полный и седой человек, принялся вынимать из бачка большие темные пакеты и один за другим грузить их на тачку… Черная шторка скрыла от нас московскую трансляцию, и мы пошли по номерам, чтобы взять чемоданы и погрузиться в автобус. Впереди была Прага, давняя печаль и золотая память.
   В Праге я нашел и потерял Ольгу Евреинову, пленную лебедь балетной страны, гордую длинноногую птицу. Вернее, она меня нашла, а я ее потерял. В шестьдесят восьмом году нас разлучили моя непроходимая тупость и вездеходные танки, которые бросил на Прагу покойный Леонид Ильич.
   Когда автобус тронулся, Розенцвейг, сидя рядом со мной, философски и нараспев сказал:
   – Да, Володя!.. Сегодня, пятнадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года, я вам скажу, что, на мой взгляд, особых перемен не предвидится. Конечно, не в этом дело, но мне кажется, что Гога надеется напрасно…
   – Вы сказали – пятнадцатое ноября? – переспросил я. – Это интересно… Пятнадцатого ноября двадцать лет назад я сошел с поезда на Московском вокзале и почапал пешком в БДТ…
   – Что вы говорите! – воскликнул Розенцвейг. – Уже двадцать лет?.. Как быстро летит время!.. Конечно, не в этом дело, но в Праге, Володя, с вас причитается…
   Он был глубоко прав, в Праге с меня причиталось.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация