А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)" (страница 19)

   Вот и сейчас, будь я хотя бы театроведом, я бы мог описать роли Иллича и, сделав его актерский портрет, оказать ему лучшую услугу, но я не театровед, а лишь временный наполнитель его костюма в спектакле «Ревизор» и, набрасывая этот кустарный рисунок, надеюсь на его великодушное прощение…

   Прежде у Иллича была жена, которую звали Инной и которая удачно работала зубным врачом. А позже они разошлись, и от фигуры Виталия, такой, в сущности, близкой мне по фактуре, что на меня совершенно впору пришелся его родной костюм, стало веять еще большим одиночеством, чем прежде.
   По истечении времени он вышел на пенсию и появляться в театре почти перестал.
   Умер он от рака, а поскольку газеты об этом не известили и никто не позвонил, на проводах Виталия Иллича я не был.

   19

   На всю Японию Зину Шарко «пристегнули» к Ивану Пальму. Характерный артист небольшого роста, с кавалерийской походочкой и шамкающей манерой речи, он шамкал и причмокивал, кажется, не от природного недостатка дикции, а от горячего усердия и давнего навыка играть стариков. Это настолько вошло у него в привычку, что, несмотря на почтенный возраст, Пальму пребывал в постоянном убеждении, что все его герои по-прежнему старше его самого. Однажды Товстоногов остановил репетицию и, обратившись к нему, сказал:
   – Иван Матвеевич! По-моему, настал тот самый момент, когда вы можете перестать играть возраст!..

   Р. казалось, что из тьмы сыгранных Пальму ролей он особенно любил роль деда Щукаря; Лебедев играл ее в театре, а Пальму – в концертах, которые Матвеич обожал до полного самозабвения: где угодно, когда угодно и за любой гонорар, можно и шефский, давайте!..

   Он пришел в студию БДТ в 1936 году. Рыжий, вечно торопящийся Ваня казался моложе своих восемнадцати, как и много позже казался моложе своих восьмидесяти. Он все еще куда-то спешил и говорил так быстро, что эпизоды его жизни мелькали в рассказе, как на ускоренной кинопленке. Отец его был финном, а мать – русской, и до Отечественной войны Иван Матвеевич считался финном, а после Победы решил, что теперь им завоевано право писать в паспорте «русский».
   В первый раз его призвали в 1939-м. Борис Бабочкин, худрук БДТ, дошел до самого Мерецкова, чтобы Пальму как человека, очень театру нужного, от службы освободить. Но Кирилл Афанасьевич Мерецков, тот самый, в лицо которого несколько позже мочился сталинский следователь, навстречу Бабочкину не пошел, сославшись на суровый приказ самого товарища Сталина.
   – Всех финнов мы заберем, – сказал Мерецков, и Пальму был мобилизован в специальный финский корпус, который формировали накануне зимней кампании 1939 года. В тот раз Красной армии от белофиннов крепко досталось.
   Нетрудно догадаться, что в соответствии со сталинской национальной политикой наш герой был поставлен перед жестокой необходимостью всю жизнь, особенно смолоду, когда он считался финном, во что бы то ни стало и всеми средствами доказывать свою беспредельную преданность советской власти.
   В 155-м дивизионе 378-го гаубичного полка специального финского корпуса комсомолец Пальму служил помощником политрука, отвоевывая у белофиннов волость Уусикиркко, остров Равансари, речку Ваммельйоки, деревню Метсакюля и другие места, которые были тут же отданы русским переселенцам. Их названия стали соответственно меняться. В этих благословенных местах, забывающих свои финские имена, мы проводим порой свои вольные дни, например в театральном Доме творчества в поселке Молодежный или в санатории под названием «Черная речка».
   В 1940 году Пальму вернулся в театр, а в 1941-м, уже с другим худруком Львом Рудником, выехал на гастроли в Ашхабад, откуда Большому драматическому предстоял переезд в Баку. Как всегда на рысях, Ваня бежал по чужой улице, как вдруг навстречу ему – Лев Рудник, представительный, между прочим, мужчина, и как раз с той самой красавицей артисткой Зинаидой Карповой, которую Товстоногов беспощадно уволил за выпивку, едва успев прийти в БДТ… И вот Рудник останавливает Ивана и, глядя ему в глаза, произносит эти исторические слова:
   – Ваня!.. Война!..
   С каким трудом добирались из Баку в Ленинград – рассказ отдельный. Но 30 сентября 1941 года последним эшелоном из Ленинграда Большой драматический был эвакуирован в город Вятку, и уже в Вятке Ваню мобилизовали во второй раз.
   Служил он в красноармейском ансамбле Третьего Украинского фронта и с помощью острейшей сатиры и взрывного юмора, исполняя, к примеру, «Мы бежали русский край, айн, цвай, драй…» или под аккомпанемент баяна «Барон фон дер Пшик наелся русский шпик», создал колоритный образ неунывающего бойца Рукояткина… Да, да, автор текста сочинил грамотно: «Барон фон дер Пшик отведать русский шпиг…» и т. д., но Ваня пел так, как переиначило популярную песню народное сознание.
   Путь ансамбля пролегал от Северного Донца через всю Украину, Кривой Рог, Одессу, Констанцу и Болгарию до самой столицы Австрии Вены. На одном штабном совещании полковник соседнего фронта приглашает как-то полковника Третьего Украинского, то есть Ваниного:
   – Приходи к нам на концерт, у нас Штепсель с Тарапунькой будут выступать.
   А наш полковник ему отвечает:
   – Лучше ты к нам приходи, у нас самих есть Пальма-Рукояткин…
   Тут, конечно, и орден, и медали, и долгожданное возвращение в 1946-м в Большой драматический…

   Иван Матвеевич прославился уже на первых зарубежных гастролях БДТ, которые состоялись за двадцать лет до описываемых нами японских событий в братской Болгарии.
   Как вышло? Грандиозный правительственный обед в сопровождении концерта выдающихся исполнителей закатил коллективу первый секретарь Болгарской компартии товарищ Тодор Живков, и этот его выразительный жест послужил примером и указанием для болгарских регионов. Идущую «сверху» протокольную обязанность хозяева сердечно топили в ракии и «Плиске», не говоря уже о волшебных болгарских винах.
   По правде сказать, все мы сильно разбаловались, успев привыкнуть к хмельным рекам и ломящимся столам. Как вдруг один из болгарских городов вышел из общей шеренги и дал нам понять, что здесь «кина», то есть банкета, не будет… Постигшее всех разочарование с детской непосредственностью выразил именно Ваня. Приняв горделивую позу и отставив кавалерийскую ножку, с требовательной и капризной интонацией принца крови он спросил:
   – А чем они это объясняют?..
   Все грохнули, узнав в Иване Матвеевиче самих себя, и его крылатая фраза вошла в обиход на многие годы: плоха ли гостиница, завтраком ли почему-то не кормят, малы ли суточные и любые другие неудобства Большой драматический встречал славной фразой «А чем они это объясняют?», автором которой был не кто иной, как Иван Матвеевич Пальму…
   Со своей женой он прожил пятьдесят девять лет, до самой ее смерти, и гордился неординарной для женщины прокурорской профессией супруги. И сын их пошел по юридической линии – сначала таможенник, потом адвокат. В такой симметрической позиции – между адвокатом и прокурором – Иван Матвеевич мог всегда чувствовать себя, с одной стороны, защищенным, а с другой – готовым к нападению и обрадовался, когда внучка тоже поступила на юридический…
   Неудивительно, что человеку с такой биографией, к тому же старому члену партии, в Японии доверили руководство четверкой, в которую входила трудновоспитуемая Зинаида Шарко.
   – Зина, – сказал он ей со всей строгостью в один из бездельных токийских дней, – ты почему ходишь одна? Почему нарушаешь?..
   – А я языки знаю, – нашлась Зинаида.
   – Какие? – удивился Иван Матвеевич.
   – Немецкий. И французский, – сказала Зина. Главное было не задумываться и отвечать быстро.
   – Откуда? – потрясся Пальму. Он не мог представить в своей подопечной такого языкознания.
   – Из театрального института, – твердо отвечала Шарко. – Нам же преподавали!
   Факта преподавания иностранных языков в театральном институте Иван Матвеевич опровергнуть не мог.
   – Да? – переспросил он. – Ну все равно, ты должна ходить в своей четверке.
   – Хорошо, Иван Матвеевич, – сказала непослушная Зина, – я поняла…
   Через несколько дней в два часа пополуночи Иван Матвеевич постучался к своей подопечной по личному вопросу. Запахнув кимоно, Зина впустила его, обратив внимание на рукопись, которую держал в руках взволнованный коллега.
   – Послушай, Зина, – сказал Пальму конфиденциально-интимным тоном, – тут в Японии некоторые покупают камушки. Мне попался один такой… Красненький… Ну, как он называется?.. Ну, этот… У нас еще режиссер был такой… Агамирзян… Рубен Агамирзян… Ага!.. Вот!.. Рубин, камешек рубин!..
   – Да, – авторитетно подтвердила Зина, – есть такой режиссер. И камешек такой есть.
   – Но ведь этот рубин стоит столько иен, что на них можно купить… – и Иван Матвеевич передал Зине рукописный перечень предметов, равных по цене одному рубину.
   Оказалось, что за те же иены можно приобрести роскошный видеомагнитофон с телевизором и обширным «прикладом», или три гигантские стереосистемы, или тридцать пар модельных туфель, или двести пар «красоток», как выразился обуреваемый сомнениями автор расчетной записки.
   – Кроссовок, Иван Матвеевич? – переспросила Зина.
   – Ну да, – со вздохом сказал он.
   Подсчеты велись скрупулезно и отняли у Пальму много сил.
   – Так в чем же проблема, Иван Матвеевич?
   – Так не стоит, наверное, этот рубин покупать, если столько красоток! – воскликнул в отчаянье бессонный Пальму.
   – Я не знаю, Иван Матвеевич, – сдержанно сказала Зина, – это уж вы все-таки решите сами.
   – Да? – спросил он и, собравшись с силами, подытожил: – Ну ладно, я решу… Но только очень тебя прошу, Зина, ходи как положено, ходи в четверке!..
   – Будьте спокойны, Иван Матвеевич! – чарующим голосом сказала Зина.

   После театрального института ученица легендарного Бориса Вольфовича Зона Зинаида Шарко попала в театр Атманаки.
   Сейчас объясню. В те времена – начало пятидесятых – в составе империи Ленконцерта жили два таких коллектива. Театр Райкина позже обрел независимость, его помнят все, а театр Атманаки забыли. Между тем так же, как Аркадий Исаакович, Лидия Георгиевна Атманаки любила резкую смену костюмов, мгновенные перевоплощения и легко скользила от женских к мужским ролям, щеголяя разными очками, паричками, накладными носами и т. п. Основной ее стиль определялся парадной черной юбкой и черным смокингом с блестящими атласными отворотами.
   Положив глаз на бойкую студентку, Атманаки сказала Зине:
   – У меня ты получишь сразу восемь ролей, и мы объедем всю страну!
   Коллектив приступал к работе над пьесой Владимира Полякова «Каждый день», а режиссером был приглашен лауреат Сталинской премии Георгий Товстоногов. С ним Зина была еще не знакома, но на восемь ролей и гастрольное турне клюнула.
   Правда, профессор Зон успел порекомендовать ее в ТЮЗ, но Александр Александрович Брянцев сказал:
   – Борис Вольфович, она же – Гулливер, что она будет делать в моем театре?
   В действительности Зина не была настолько крупна. Очевидно, Брянцев имел в виду то, что артисты ТЮЗа, призванные всю жизнь играть пионеров и школьников, набирались на манер лилипутов.
   На первых же репетициях в театре Атманаки Гога абсолютно Зину покорил и, оценив ее способности, пригласил на работу к себе, то есть в Театр имени Ленинского комсомола. Он сказал:
   – Вы мне понравились, потому что сразу берете быка за рога.
   Тут помимо творческого контакта между ними пробежала еще одна тревожная искра и, как, возможно, померещилось автору, начал исподволь развиваться роман, о котором до сих пор не известно читающей публике. Сама Зинаида Максимовна в воспоминаниях о Георгии Александровиче эту тему успешно обошла – и потому, что всегда была благородно скромна, и оттого, что по сей день служит в театре его имени.
   Прочтя рукопись ее воспоминаний, сестра Гоги Нателла (друзья и домашние всю жизнь называют ее Додо) спросила:
   – А почему у тебя не было с ним романа?
   – А почему ты думаешь, что его не было? – мгновенно отпарировала Зина. И Додо переменила тему…
   Конечно, автору хотелось бы на этой слабой основе дать волю своему разнузданному воображению и, опираясь на собственный опыт, изобразить свободными красками нечто возвышенно-нежное и драматически-тайное, но он не созрел для такого поступка. Видимо, всё впереди, там, где под вулканическим силуэтом вечной Фудзиямы кроется случайное пристанище и оживает новая отвага.
   О, какие извержения могут обрушиться на нашу голову, любимый читатель! Какая лава двинется с горы!.. 1 апреля 2000 года на острове Хоккайдо уже пробудился вулкан Усу, и местных жителей пришлось отселять в срочном порядке…
   Вернувшись в Ленинград из двухгодичных гастролей, Зина почему-то к Товстоногову не пошла, а вступила в труппу Николая Акимова. И за пять лет в Театре Ленсовета она сыграла много ролей у очередных режиссеров, но ни одной у самого руководителя.
   – Николай Павлович, ведь вы меня любите, почему вы не занимаете меня в своих спектаклях? – спросила она напрямик, и так же напрямик он ответил:
   – Если я скажу Гале Короткевич: «Стань на голову», – она не задумываясь сделает это, а ты спросишь меня: «Почему?»
   Таковы были неприемлемые здесь особенности школы Б.В. Зона, который, согласно факту и одновременно легенде, приезжал к самому К.С. Станиславскому и из первых рук воспринял знаменитую систему накануне смерти великого реформатора. А Зина была верной ученицей Зона и любила задавать режиссерам неудобные вопросы.
   Павел Карлович Вейсбрем, горячась, подбрасывал ей лихие приспособления, надеясь на мгновенный результат.
   – Понимаес, Зина, ты тюдная артистка, и у тебя в этой роли будет настоясий успех. Всякий раз, когда ты входис и выходис, ты поес: «Тореадор, смелее в бой, тореадор, тореадор…» – И он показывал, как она должна входить и выходить, бодро напевая знаменитую арию, маленький, пухлый и по-детски шепелявый. – Ну, поняла?
   – Поняла, – отвечала Зина.
   – Умниса! Молодес! Иди попробуй! – командовал Вейсбрем, и Зина шла на сцену.
   – «Тореадор, смелее в бой…» – начинала она.
   – Нет, нет, нет! – кричал Павел Карлович. – Нисего подобного!.. Иди сюда!.. Оказывается, ты не поняла. Я подбросил тебе тюдное приспособление. Слусай. Ты появляесся и поес: «То-ре-адор, смеле-е-е в бой!..» Вот о тем ресь!.. Теперь поняла?
   – Кажется, поняла…
   – Тогда иди, пробуй. – И Зина поднималась на сцену.
   – «То-ре-адор, смеле-е-е в бой!»
   – Нет, нет, нет, нет! – кричал Павел Карлович. – Нисего не поняла!.. Сто это за актриса? – спрашивал он у помрежа. – Не мозет понять такую простую вессь! Иди сюда!
   Зина спускалась в зал.
   – Слусай, у кого ты утилась?
   – У Зона.
   – Ну, потему зе ты не понимаес таких простых вессей?.. Я дал тебе роскосное приспособление… «То-ре-адор, смеле-е-е в бой!..» Ну?.. Сто ты смотрис?..
   – Не знаю, Павел Карлович, по-моему, я поняла…
   – Тогда иди! Иди и сделай! – И Зина шла на сцену.
   – «То-ре-адор, смеле-е-е в бой!»
   – Сто-о-оп! – кричал Павел Карлович в отчаянье. – Это узасно!.. Кто взял в театр эту актрису?.. Сто это такое?.. Совсем бестолковая!.. Иди сюда!
   Зина спускалась в зал.
   – Кто тебя взял в театр?
   – Худсовет…
   – Этот худсовет надо разогнать к тертовой матери!.. Хоросо… Ты мозес сыграть мне… люсду на сыпотьках?!
   Автор не убежден, что правильно понял образ, в пылу репетиции родившийся у Павла Карловича: то ли «люсда», то ли «узда», то ли что-то третье, но именно «на цыпочках». Однако на этот раз Зина почему-то его поняла.
   – Тореадор, смелее в бой, – чувственно запела она.
   – Во-о-от! Вот-вот! – закричал довольный Павел Карлович. – То самое! Наконес я понял, как с тобой разговаривать!..
   В 1930-е годы П.К. Вейсбрем нерасчетливо приехал из Парижа помогать строительству социализма в одной отдельно взятой стране. В лагерь он, по счастью, не попал, но, как и все остальные, до конца жизни расплачивался за наивность постоянным страхом. И все же ему удалось сохранить необыкновенную доброту и французскую легкость, чем он расположил многих, а особенно артистку БДТ Марию Александровну Призван-Соколову. Вместе с ней Павел Карлович создал домашний очаг, уютный и укрывающий. На стенах общего жилища расположились картины (по слухам, в доме был даже Модильяни), а у двери на страже хрупкого покоя нес нелегкую службу средневековый рыцарь, составленный из шлема с забралом, крепкого панциря, ручных и ножных лат и кольчужных перчаток…
   Надежда Николаевна Бромлей репетировала с Зиной не только в театре, но и у себя дома, и даже дома, в халате, неизменно появлялась на людях в шляпке с вуалью. Беспощадные знатоки объясняли эту странность тем, что бывшая героиня Александринки жестоко облысела. Так это было или нет, но без шляпки и без вуали Надежду Николаевну уже невозможно было представить.
   Когда-то она была неслыханно хороша и вместе с Николаем Симоновым блистала в чеховской «Дуэли». В роли Надежды Федоровны на нее вожделенно смотрели не только все партнеры, но и все мужчины-зрители. А теперь, ставя ту же инсценировку в Театре Ленсовета, Надежда Николаевна поручила свою роль Зине.
   По признанию новой исполнительницы, роль ей не удалась настолько, что худсовет театра предложил Бромлей снять Шарко, на что она надменно ответила из-под вуали:
   – Я сниму всех, кроме Зинаиды.
   Тогда решили собрать городской худсовет в надежде на то, что этот авторитетный орган убедит непреклонную Надежду Николаевну. В его состав входил и сам Гога, который счел за благо переговорить с Бромлей накануне просмотра. Товстоногов убеждал снять Зину с роли Надежды Федоровны, приводя логичные доводы и восторженно вспоминая триумф Бромлей и Симонова в Александринке.
   – Зачем вы подвергаете актрису такому ужасу? – спрашивал он. – Городской худсовет будет заниматься только этим, и сор вынесут из избы.
   – А вы видели когда-нибудь такую фигуру? Она же как танагрская статуэтка!..
   – Да, конечно, – начал Товстоногов, пытаясь возразить по существу вопроса, но Бромлей перебила его:
   – А такие глаза вы когда-нибудь видели?.. Они же как два моря!..
   И Гоге было нечего возразить, потому что перед красотой Зинаиды Максимовны и убежденностью Надежды Николаевны его осторожная логика оказалась бессильна. Позже моя героиня прочла, что в Индийском океане есть остров Танагра, на нем добывают камень танагр, из которого любил делать свои работы сам Бенвенуто Челлини. И во всех музеях мира можно встретить ту или другую танагрскую статуэтку как символ красоты и изящества.
   Конечно, в споре с Бромлей Гога потерпел поражение, но это ничего не меняло для Зины. Роль у нее не получилась; к тому же никак не решался квартирный вопрос, и кочеванье по снятым углам начало портить ее золотой характер.
   Однажды Сева Кузнецов – он тоже работал тогда у Акимова – подсказал Зине простой выход.
   – Слушай, – сказал он, – что ты маешься без дома, без жилья?.. Выходи за Владимирова! Игорь на тебя так смотрит, а ты не обращаешь внимания!.. Все проблемы будут решены!
   Так Зина Шарко обратила внимание на Игоря Владимирова и неожиданно для себя самой вышла за него замуж.
   Через год или два при встрече, глядя из-под вуали в морские глаза Зины Шарко, Бромлей величаво спросила ее:
   – Ну, как ваши авантюры?..
   – Что вы, Надежда Николаевна, – испугалась Зинаида, – у меня муж, ребенок… Никаких авантюр…
   – Значит, вы не Зина Шарко, – сказала Надежда Николаевна и пошла мимо нее своим путем.
   Вопроса об авантюрах Зина испугалась не случайно, а потому, что ее муж Игорь Петрович Владимиров, мужчина крупный, красивый и явно в себе уверенный, ревновал ее страстно, мнительно и много больше, чем она заслуживала. Прежде он служил актером в «Ленкоме», а теперь ставил знаменитые елочные представления в Выборгском Дворце культуры, пробивался к театральной режиссуре и, по-видимому, был в некоторой зависимости от Товстоногова.
   И вот, приняв Большой драматический и собирая новую команду, Товстоногов поручил Владимирову работу режиссера-ассистента в своем спектакле «Когда цветет акация».
   Нет ничего естественней того, что Игорь подумал при этом не только о себе, но и о своей жене и в разговоре с Мастером по поводу распределения ролей назвал кандидатуру Зинаиды.
   И ничего особенного нет в том, что Мастер с этой идеей тут же согласился.
   Так потекла ее служба в БДТ, а когда, не без Гогиного участия, Игорь был назначен главным в Театр Ленсовета, Зина с ним уже расставалась. Да, он был чрезмерно, неоправданно ревнив и держал жену в ежовых рукавицах. Но однажды она совершенно случайно напоролась на раскрытую записную книжку, в которой строгий супруг вел для памяти неизбежный при такой выдающейся внешности донжуанский список. «Леля, проводница, – читала Зина, – Галя, официантка; Нина, машинистка…» И когда ревнивец упрекнул ее в очередной раз в мнимой неверности, высказывая необоснованные предположения и называя звонкие имена, Зина ответила ему в сердцах:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация