А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Долгая прогулка" (страница 22)

   Глава 14

   И запомните: если вы будете помогать себе руками, или указывать любой частью тела, или используете какую-либо часть слова, вы потеряете надежду выиграть десять тысяч долларов. Вы должны только называть. Удачи вам.
Дик Кларк
«Пирамида ценой в десять тысяч долларов»
   Все охотно сошлись на том, что у них осталось очень мало душевных сил, чтобы испытывать ужас или эмоциональный подъем. Но, устало подумал Гаррати, когда Прогулка ушла в весело ревущую тьму Федерального шоссе 202, оставив Огасту в миле позади себя, совершенно ясно, что это не так. Они похожи скорее на плохо настроенную гитару, на которой бренчит бездарный музыкант: струны на ней не порваны, просто они звучат недружно, не в лад.
   Огаста оказалась не похожа на Олдтаун. Олдтаун – это провинциальная пародия на Нью-Йорк. Огаста – новый город, город ежегодных празднеств, город миллионов пирующих, пьяниц, кукушек и маньяков.
   Идущие увидели и услышали Огасту задолго до того, как вошли туда. Вновь и вновь перед Гаррати вставал образ волн, бьющихся о далекий берег. Гул толпы они услышали за пять миль до города. Благодаря огням небо над Огастой отливало пастельным цветом, пугающим, апокалиптическим, и Гаррати вспомнил картинки в учебнике истории в параграфе, где говорилось о последних днях второй мировой войны, о немецких воздушных налетах на Восточное побережье Америки.
   Идущие тревожно переглядывались и теснее сбивались в группы, как маленькие дети, испугавшиеся грозы, или как коровы во время бурана. Атмосфера ощутимо накалялась, шум Толпы нарастал. В нем слышался неодолимый голод. Гаррати живо представил себе, как великий бог Толпы направляется из Огасты им навстречу на ярко-красных паучьих ножках и пожирает их всех живьем.
   Сам город уже задушен, проглочен и похоронен. Огасты уж нет – в самом прямом смысле, нет толстых матрон, нет хорошеньких девушек, нет самодовольных мужчин, нет ребятишек в мокрых штанишках, размахивающих комьями сахарной ваты. Нет спешащего к дороге итальянца, разбрасывающего ломти арбуза. Одна Толпа, существо без тела, лица, разума. Толпа – это лишь Голос и Глаз, и неудивительно, что Толпа явилась одновременно Богом и маммоной. Гаррати чувствовал это. И он знал, что остальные тоже это чувствуют. Идешь словно между двух колоссальных электропроводников и чувствуешь, как электрические разряды вызывают звон в ушах, заставляют каждый волос на голове стоять дыбом, как язык начинает бешено дергаться во рту, как глаза мечут искры и перекатываются в глазницах. Толпе нужно угождать. Толпе нужно поклоняться и бояться ее. И, наконец, Толпе нужно приносить жертвы.
   Они пробирались по дороге, по щиколотку увязая в конфетти. Они теряли друг друга в бурном море рекламных листовок. Гаррати наудачу выхватил из сошедшей с ума темноты один лист и увидел, что разглядывает рекламу бодибилдинга. Он схватил другой лист и оказался лицом к лицу с Джоном Траволтой.
   Возбуждение достигло пика, когда группа оказалась на вершине первого на 202-м шоссе холма. Сзади осталась платная магистраль, а впереди у ног Идущих лежал город. Внезапно два мощных красно-белых луча прорезали тьму, и показался Главный. Он стоял в своем джипе, вскинув вверх шомпол в приветственном жесте. Он – фантастика! невероятно! – совершенно не обращал внимания на окружающую его толпу, в которой никто не щадил себя, а старался как мог.
   Что касается Идущих – струны не порваны, только сильно расстроены. Все, кто остался в живых – тридцать семь человек, – бешено вопили теперь, но их хриплые голоса были абсолютно не слышны. Зрители не могли узнать о том, что Идущие кричат, но откуда-то они об этом все-таки знали, каким-то образом они поняли, что годовой круг поклонения смерти и стремления к смерти замкнулся, и толпа совершенно сошла с ума и корчилась теперь в пароксизмах нарастающего экстаза. Гаррати почувствовал внезапную острую боль в левой стороне груди и все же не мог перестать кричать, хотя и понимал, что находится на самом краю катастрофы.
   Всех их спас парень по фамилии Миллиган; Гаррати запомнились его бегающие глазки. Он упал на колени, зажмурился, прижал ладони к вискам, словно стараясь удержать мозг на месте. Потом он упал вперед, и кончик его носа проехался по дороге, как мягкий мел по школьной доске. Как необычно, подумал Гаррати, сейчас его нос сотрется об асфальт. Затем явилась милосердная пуля. После этого Идущие перестали кричать. Боль в груди, отступившая лишь частично, страшно перепугала Гаррати. Он пообещал себе, что безумие прекратится.
   – Приближаемся к твоей девочке? – спросил Паркер. Он не ослаб, но сделался мягче, и теперь Гаррати нормально с ним ладил.
   – Миль пятьдесят. Может, шестьдесят.
   – Сукин ты сын, Гаррати, везет тебе, – тоскливо произнес Паркер.
   – Мне? – Он с удивлением посмотрел на Паркера, стараясь понять, не смеется ли тот над ним. Паркер не смеялся.
   – Ты увидишь маму и свою девушку. Черт возьми, а кого увижу я, пока еще не пришел конец? – Он адресовал толпе непристойный жест, который зрители, судя по всему, приняли за приветствие, и бешено заорали. – Я скучаю по дому, – сказал он. – И я боюсь. – Неожиданно он закричал в толпу: – Свиньи! Все вы свиньи!
   Зрители взревели еще громче.
   – Я тоже боюсь. И скучаю по дому. Я… То есть мы… – Он искал слова. – Мы все очень далеко от дома. Дорога не пускает нас домой. Может быть, я их увижу, но не смогу к ним прикоснуться.
   – Но по правилам…
   – Я знаю, что по правилам разрешен физический контакт с кем угодно при условии, что не сходишь с дороги. Я о другом. Между нами стена.
   – Легко тебе говорить. Ты все-таки их увидишь.
   – Может, от этого станет только хуже, – сказал Макврайс, незаметно пристроившийся к ним сзади.
   Они только что миновали перекресток с Уинтропской дорогой и светофор, работающий в режиме желтого мигающего предупредительного сигнала. Страшный желтый глаз равномерно открывается и закрывается, отбрасывая на асфальт восковой отблеск.
   – Все вы ненормальные, – дружелюбно сказал Паркер. – Ухожу от вас.
   Он прибавил шагу и вскоре пропал из виду в мерцающей мгле.
   – Он думает, что мы с тобой любовники, – сказал довольный Макврайс.
   Гаррати вскинул голову:
   – Кто – он?
   – Не такой уж он скверный парень, – задумчиво проговорил Макврайс. – Может быть, он даже отчасти прав. Может, потому я и спас твою шкуру. Может, ты и есть мой любовник.
   – Это с моей рожей? Я думал, вы, извращенцы, предпочитаете тоненьких, – отшутился Гаррати. Тем не менее ему стало не по себе.
   Макврайс обрушил на Гаррати неожиданный удар:
   – Ты позволил бы мне отдрючить тебя?
   Гаррати задохнулся.
   – Какого черта ты…
   – Да помолчи, – раздраженно бросил Макврайс. – Да к чему приведет вся твоя правильность? Я даже не хочу успокаивать тебя, поэтому не стану утверждать, что шучу. Так что скажешь?
   У Гаррати комок застрял в горле. Да, ему хотелось возбуждения. Мальчик ли, девочка ли – это уже не имеет значения, поскольку все они идут на смерть. Вот только Макврайс… Ему не хотелось, чтобы Макврайс прикасался к нему таким образом.
   – Да, ты действительно спас мне жизнь… – начал Гаррати и умолк.
   Макврайс засмеялся:
   – И я должен чувствовать себя подлецом, так как ты у меня в долгу и я собираюсь этим воспользоваться, так? Верно?
   – Делай что хочешь, – резко сказал Гаррати. – Только хватит со мной играть.
   – Понимать это как «да»?
   – Как хочешь! – заорал Гаррати. Пирсон, уставившийся, как в гипнотическом трансе, на свои ноги, с изумлением поднял голову. – Делай что хочешь, черт тебя дери!
   Макврайс снова рассмеялся:
   – С тобой все в порядке, Рей. Можешь не сомневаться.
   Он хлопнул Гаррати по плечу и стал отставать.
   Озадаченный Гаррати смотрел на него.
   – Просто ему еще мало, – усталым голосом изрек Пирсон.
   – Что?
   – Мы прошли почти двести пятьдесят миль, – простонал Пирсон. – У меня ноги налились свинцом. Причем отравленным. У меня горит спина. А этому Макврайсу с его капризами все мало. Он ведет себя как голодный, который жрет слабительное.
   – Как ты думаешь, он хочет, чтобы ему сделали больно?
   – Господи, как думаешь ты? Он должен написать на куртке: УДАРЬ МЕНЯ. Ему нужна компенсация, только я не понимаю, за что.
   – Не знаю, – сказал Гаррати. Он хотел еще что-то добавить, но увидел, что Пирсон его уже не слушает. Пирсон опять смотрел под ноги, и на его изнуренном лице отпечатался страх. Он потерял обувь. Его белые спортивные носки были хорошо видны в темноте.
   В миле от указателя ЛЬЮИСТОН 32 их ожидало составленное из электрических лампочек приветствие: ГАРРАТИ 47. Буквы располагались в виде полукруга.
   Гаррати захотел подремать, но не смог. Он хорошо понимал, что имел в виду Пирсон, когда говорил, что у него горит спина. Его собственный позвоночник превратился в раскаленный стержень. Мышцы, расположенные на задней части бедра, пылали огнем. Онемение подошв сменилось острой, пронзительной болью, куда более сильной, чем та, что ушла в свое время. Он уже не чувствовал голода, но тем не менее поел концентрата. Некоторые из Идущих превратились в обтянутые кожей скелеты – жуть из фильмов о концлагерях. Гаррати не хотелось становиться таким же… Хотя и он таким стал. Он провел ладонью по боку. На его ребрах можно играть, как на ксилофоне.
   – Давно не было новостей от Барковича, – сказал он, надеясь вывести Пирсона из его кошмарной прострации. Пирсон представлялся ему новым воплощением Олсона.
   – Угу. Кто-то говорил, что в Огасте у него онемела нога.
   – Это правда?
   – Так мне сказали.
   Гаррати почувствовал внезапное желание отстать и взглянуть на Барковича. Его было трудно разглядеть в темноте, и Гаррати получил предупреждение, но в конце концов нашел Барковича. Тот двигался теперь в арьергарде. Шел, хромая, вперед. Он настолько сосредоточился на ходьбе, что лицо его прорезали морщины. Глаза сузились настолько, что стали похожи на монеты, видимые с ребра. Куртки у него уже не было. Он разговаривал сам с собой низким, монотонным голосом.
   – Привет, Баркович, – окликнул его Гаррати.
   Баркович вздрогнул, оступился, получил предупреждение… Третье.
   – Какого черта! – заверещал он. – Видишь, что ты наделал? Ты доволен? Ты и твои дерьмовые друзья?
   – Неважно выглядишь, – сказал Гаррати.
   Баркович хитро усмехнулся:
   – Это часть Плана. Помнишь, я вам говорил про План? Вы мне не поверили. Олсон не поверил. И Дейвидсон. И Гриббл. – Голос Барковича упал до шепота, и чувствовалось, что рот у него наполнился слюной. – Гаррати, я же спляса-ааал на их могилах!
   – Нога болит? – тихо спросил Гаррати. – Правда, все это ужасно?
   – Мне осталось пережить всего тридцать пять. Все сдохнут за ночь. Вот увидишь. Когда взойдет солнце, на ногах останется меньше двенадцати. Увидишь. И ты, Гаррати, и твои хреновы друзья. К утру все умрут. К полуночи.
   Неожиданно Гаррати почувствовал прилив сил. Он знал, что Баркович скоро сойдет с дистанции. Ему захотелось побежать, даже несмотря на ноющие почки, на боль в позвоночнике и в ногах, побежать и сообщить Питу Макврайсу, что тот сдержит слово и переживет Барковича.
   – О чем ты попросишь? – спросил Гаррати вслух. – Ну, когда выиграешь?
   Баркович радостно улыбнулся, словно ждал этого вопроса. Лицо его меняло очертания в неверном свете луны, как будто его мяли руки великана.
   – Протезы, – прошептал он. – Я попрошуууу протезы. Пусть мне эти отрежут, на хрен они мне, если они шуток не понимают. У меня будут протезы, а эти я брошу в стиральную машину в общественной прачечной и буду смотреть, как они там крутятся, крутятся, крутятся…
   – Я думал, тебе захочется иметь друзей, – печально сказал Гаррати. Он задыхался от охватившего его завораживающего ощущения триумфа.
   – Друзей?
   – У тебя же их нет, – сочувственно пояснил Гаррати. – Мы все будем рады увидеть, как ты умрешь. О тебе, Гэри, никто не пожалеет. Может, я окажусь у тебя за спиной и успею плюнуть на твои мозги, когда они выплеснутся на асфальт. Может, так я и сделаю. А может, мы все так сделаем.
   Безумие, безумие, голова плывет, как тогда, когда он ударил Джимми дулом духового ружья, и кровь… Джимми кричал… В голове туман, и чувство дикой, первобытной справедливости…
   – Не надо меня ненавидеть, – захныкал Баркович. – Почему вам так хочется ненавидеть меня? Я не хочу умирать, как и вы. Чего вам надо? Чтобы я осознал свою вину? Осознаю! Я… Я…
   – Все мы плюнем на твои мозги, – в беспамятстве повторил Гаррати. – Ты тоже хочешь меня оттрахать?
   Пустые, недоумевающие глаза Барковича смотрели на него.
   – Ты… Прости меня, – прошептал Гаррати и поспешил прочь от Барковича. Он чувствовал себя униженным и загаженным. Черт тебя дери, Макврайс, думал он, почему? Почему?
   Прогремели выстрелы, и еще двое одновременно рухнули на дорогу, и один из них – непременно Баркович. Это по моей вине на этот раз, думал Гаррати, это я – убийца.
   Потом Баркович засмеялся. Баркович смеялся громче и безумнее, чем сама толпа, его даже можно было расслышать.
   – Гаррати! Гааарратиииии! Я спляшу на твоей могиле, Гаррати! Я спляаааашу…
   – Заткнись! – грохнул Абрахам. – Заткнись, маленькое дерьмо!
   Баркович замолчал, потом захныкал.
   – Пошел к черту, – пробормотал Абрахам.
   – Зачем ты так? – с упреком сказал Колли Паркер. – Ты скверный ребенок, Аб, ты заставил его плакать. Он пойдет домой и пожалуется маме.
   Баркович не унимался. У Гаррати мурашки ползли по коже от этого пустого, глуховатого хныканья. В нем чувствовалась безнадежность.
   – Маленький пусенька пожалуется мамочке? – отозвался идущий впереди Куинс. – А-а-а, Баркович, что, плохо тебе?
   Оставь его в покое, мысленно завопил Гаррати, оставь его в покое, ты не представляешь себе, как ему больно. Хотя – разве это не лицемерие? Я же хочу смерти Барковича. Придется это признать. Мне хочется, чтобы Баркович сломался и сдох.
   А сзади, наверное, Стеббинс смеется над всеми.
   Гаррати ускорил шаг и догнал Макврайса, который семенил вперед и бессмысленно глазел на толпу. А толпа жадно пожирала его глазами.
   – Помог бы ты мне решить, – сказал Макврайс.
   – Непременно. Какой у тебя вопрос?
   – Кто в клетке. Мы или они.
   Гаррати рассмеялся от всего сердца:
   – Да мы все. А клетка в зоопарке у Главного.
   Макврайс не стал смеяться вместе с Гаррати.
   – Кажется, Баркович скоро выпадет в осадок?
   – Думаю, да.
   – Теперь мне уже не хочется это увидеть. Это низко. К тому же это обман. Строишь, строишь все на каком-то желании… Принимаешь решение… А потом желание пропадает. Правда, плохо, когда великие истины оборачиваются такой фальшью?
   – Никогда об этом не задумывался. Ты знаешь, что уже почти десять?
   – Все равно что всю жизнь заниматься прыжками с шестом, а потом приехать на Олимпийские игры и спросить себя: а зачем, собственно, мне понадобилось прыгать через эту чертову планку?
   – Да.
   – Тебе уже почти нет никакого дела, да? – обеспокоенно спросил Макврайс.
   – Меня теперь все труднее расшевелить, – признался Гаррати. Затем он помолчал. Что-то уже давно не давало ему покоя. К ним присоединился Бейкер. Гаррати посмотрел на Бейкера, затем – на Макврайса. И снова на Бейкера. – Вы видели Олсона?.. Его волосы? Перед тем как он получил…
   – Что такое? – спросил Бейкер.
   – Они поседели.
   – Ерунда, – поморщился Макврайс, но в голосе его вдруг послышался ужас. – Нет. Пыль или еще что-нибудь…
   – Они поседели, – повторил Гаррати. – Мне подумалось, что мы провели на этой дороге вечность. Волосы Олсона… ну, волосы Олсона впервые заставили меня об этом задуматься, но… Может быть, это – какое-то безумное бессмертие?
   Невероятно мрачная мысль. Гаррати смотрел вперед, в темноту. Легкий ветерок овевал его лицо.
   – Я иду, я шел, я буду идти, я дойду, – протянул Макврайс. – Хотите, переведу на латынь?
   Мы подвешены во времени, подумал Гаррати.
   Ноги их двигались, а сами они – нет. Вишневые огоньки сигарет, вспышки фотоаппаратов, бенгальские огни можно было принять за звезды, составляющие странные, очень низкие зловещие созвездия, протянувшиеся вдоль дороги и уходящие в никуда.
   – Брр, – произнес Гаррати, содрогнувшись. – От этого легко с ума сойти.
   – Это точно, – согласился Пирсон и нервно хихикнул.
   Начинался долгий подъем с множеством поворотов. Асфальт сменился бетонным покрытием, по которому особенно тяжело идти. Гаррати казалось, что подошвы туфель стали тонкими, как бумага, и что он чувствует под ногами каждый камешек. Под порывами ветра валяющиеся на дороге конфетные обертки, коробки из-под попкорна и тому подобные отбросы, лениво шурша, ползли по асфальту. Кое-где Идущим приходилось буквально прокладывать себе путь через горы мусора. Несправедливо, думал Гаррати, испытывая острую жалость к себе.
   – Что у нас впереди? – извиняющимся тоном обратился к нему Макврайс.
   Гаррати прикрыл глаза и постарался представить себе карту штата.
   – Все городки я не помню. Мы должны прийти в Льюистон – это второй по величине город штата, он крупнее Огасты. Пройдем по центральной улице, она раньше называлась Лисбон-стрит, потом ее переименовали в Коттер-Мемориал-авеню. Регги Коттер – единственный уроженец Мэна, победивший в Долгой Прогулке. С тех пор прошло много лет.
   – Он уже умер? – спросил Бейкер.
   – Да. У него отслоилась сетчатка, и к концу Прогулки он ослеп на один глаз. Потом выяснилось, что в мозгу у него образовался тромб. После Прогулки он прожил еще примерно неделю. – Ему очень захотелось смягчить тяжелое впечатление от этого рассказа, и он беспомощно повторил: – С тех пор прошло много лет.
   Некоторое время все молчали. Конфетные обертки шуршали под ногами, и по звуку можно было подумать, что где-то вдали ревет лесной пожар. На горизонте показалась бледная светлая полоса, и Гаррати подумал, что это, должно быть, огни двух городов-близнецов – Льюистона и Обурна, а это значит, что Прогулка пришла на землю Дюссеттов, Обюшонов, Лавеков, на землю, где основной закон – Nous parlons français ici[29]. Гаррати вдруг почувствовал почти непреодолимое желание положить в рот жвачку.
   – Что будет за Льюистоном?
   – Пройдем сначала по сто девяносто шестому, потом по сто двадцать шестому до Фрипорта, там я увижу маму и Джен. Там мы перейдем на Федеральное шоссе номер один. И по нему будем идти до самого конца.
   – Большое шоссе, – пробормотал Макврайс.
   – А как же.
   Прогрохотали ружья. Все вздрогнули.
   – Это или Баркович, или Куинс, – сказал Пирсон. – Не могу разобрать. Один из них еще идет.
   Из темноты донесся резкий, булькающий, леденящий кровь смех Барковича.
   – Нет еще, суки! Я еще цел! Нет еще! Нееееееееет…
   Голос его звучал все выше и выше. Словно взбесилась пожарная сирена. Руки Барковича вдруг взлетели вверх, как два голубя, и Баркович принялся рвать собственное горло.
   – Боже! – вскрикнул Пирсон, и его вырвало прямо на одежду.
   Все бросились прочь от Барковича, вперед и в стороны, а Баркович продолжал вопить, булькать, терзал свою глотку и шел вперед. Рот его был похож на дергающееся темное пятно неправильной формы.
   Гаррати отвернулся и ускорил шаг. В голове у него пронеслась неясная мысль: хвала Тебе, Боже, что я не предупрежден. На всех лицах отпечатался тот же ужас, что и на его лице. Роль Барковича отыграна. Гаррати подумал, что конец Барковича не предвещает всем остальным ничего хорошего на этой темной и кровавой дороге.
   – Мне нехорошо, – сказал Пирсон. Голос его звучал невыразительно. Он рыгнул и некоторое время шел согнувшись. – Ох. Нехорошо. Господи. Мне. Нехорошо. Совсем. Ох…
   Макврайс смотрел прямо перед собой.
   – Думаю… Мне хочется сойти с ума, – задумчиво произнес он.
   Только Бейкер не сказал ничего. И это было странно, так как Гаррати внезапно показалось, что в воздухе слабо запахло жимолостью Луизианы. Он как будто услышал, как квакают в низинах лягушки. Как томно, лениво стрекочут цикады, прогрызая твердую кору кипарисов, чтобы забраться под нее и заснуть на семнадцать лет без всяких снов. Еще он видел, как качается в кресле тетушка Бейкера, увидел ее сонно улыбающиеся пустые глаза; она прислушивается к доносящемуся из старенького радиоприемника треску, шуму, прислушивается к отдаленным голосам. Корпус приемника, сделанный из красного дерева, покрыт паутиной трещин. Она качается, качается, качается. И сонно улыбается. Как сытая, очень довольная кошка, которая съела масло.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация