А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Натренированный на победу боец" (страница 1)

   Александр Терехов
   Натренированный на победу боец

   Криминальный голубь
   Время «Ч» минус 17 суток

   Разве бывают трусы такого размера? Нет-нет. Трусы бывают большие, но на слонов их не шьют. Сырой августовской полночью двадцать шестого числа девяносто второго года уже зрелый мужик хоронился на крыше электрической подстанции на Молодогвардейской улице и караулил толстущую бабу из первого подъезда – баба кружила у подъезда, как на привязи. Я – этот мужик.
   Под смолистой крышей подстанции гудели агрегаты, и, спасая мужскую силу от возможного излучения, я подсунул под штаны папку с документами, а баба заносила зад на очередной поворот – трусы ей шить только из наволочки. Значит, под халатом их скорее всего не было. Что за радость гулять, когда дует в зад?
   Ну, над башкой моей барахтались голуби в тополях. Судя по залежам помета, я занял их нужник. Кишки на запор! Я те хвост подыму! Для угрозы я хрипло подмяукнул:
   – Мя-ав. Мя-а-у-ав!
   Шлеп! По макушке чиркнула густая струя.
   Сгорбился, чтоб не текло за ворот; так и так твой жирный зад!
   Дверь подстанции отворилась, и замасленное дежурное существо, запечатав его замком, глядело вроде в сторону Рублевского шоссе, но двигалось в круглую, как адская пасть, грудастую тень у подъезда.
   В тополях заскрипело окно.
   И: «Гули-гули-гули, – заныли сверху, на мою спину посыпались вроде сухари. – Мам, там суп остался? Дай».
   Тут голубь не сдержался и отчетливо сказал:
   – Закрой, проститутка, окно!
   У подъезда баба ухватила товарища за рукав и, как сына, повлекла за собой. Спустя минуту розовый ночник в известном окне задуло, и я на карачках подполз к лестнице: есть.
   Вытирая кленовым листом, я размазюкал помет по всей голове и поднялся в подъезд. Женщина выкликала из окна: «Милиция!» – по мою душу. Со стороны метро «Кунцево» ей куковал дежурный старшина:
   – Что такое? Что такое?
   Мне показалось, что за десять минут можно углубиться и в такой зад, я застучал в дверь, услыхав в ответ пробежку босых ног, и колокольчиком звякнула пряжка ремня, так вот.
   Отворившую бабищу я задвинул в комнату и уже вымывал в ванной волосы под ее жалобу: «Мы спим давно».
   – Я те посплю… Ты у меня кровати бояться будешь! – цедил я сквозь полотенце и включил свет в следующем закоулке, где вскинулась в кровати седая мать.
   – Серафима Петровна, здрасть. Мы работали в вашем доме с крысами. Все квартиры подписали, что чисто. Ваша квартира не подписывает. А нам денег не платят.
   – У меня-то нет. У дочки в комнате, – шептала старуха. – Вот только что. Как она ложится – начинает скрести. Неделю скребется…
   – А меня неделю трясет! – заорал я. – Подписывай, что крыс нету! Скребутся у ее дочери! Дочь пилят хрен знает кто…
   – Это Вова, – вставила дочь.
   – А нам жрать нечего. А ну – пиши!
   Дочка отставила свой утес и накалякала роспись, вырывая космы из маминых рук. Я побежал в метро. В подстанции захлопнулась дверь и клацнули замочки. То-то, Вова.

   Два туалета для двух ветвей власти
   Время «Ч» минус 16 суток

   – Пускаешь слюни в подушку? – разбудил я Старого телефоном. – Завтра получай деньги, плати за подвал.
   – А те две квартиры?
   – Один, вот тот, кому крысы половые органы грызли, на учете в психдиспансере. Я справку взял. А у второй дочь кроватью скрипела, а матери говорила – крысы. Если бы ты видел ее зад. Ты бы не уснул.
   И я упал спать. Прямо в подвале. Под контору мы сняли подвал, мы бедовали на мелких заказах.
   Миллионы лет серые и черные крысы, наименованные по родине – Китаю – синантропными, теснились в рисовых болотах, запертые Гималаями, пустыней, джунглями и льдом, в поганом месте, откуда к нам – орда за ордой.
   Когда люди двинулись за золотом, тотчас стаяли ледники и освободили перевалы – хоп! Орда вырвалась. Огибая Гималаи, на север! – в Корею, Маньчжурию. В индийский соблазн – на юг! Восток сдох, не подняв головы. Будду с Новым годом первой пришла поздравить крыса, ей молились – знак радости и достатка!
   Европа стонала с двенадцатого века, не мирясь – как же, ведь в золотой Элладе не жили крысы! Хотя черные крысы, корабельные и чердачные жильцы, еще Древний Египет зажали так, что убийство, даже невольное, кошки карала смерть! А уж заветная Эллада и Рим спасались одним: молчали. Всех называли «мыши», а мы гордились их чистотой, дурачье!
   Но раскопки прояснили, какую именно тварь описывал Аристотель: зарождается из грязи на кораблях; зачинает, полизав соль. Кого укорял похотью Диоген. Кому пенял Цицерон за сгрызенные сандалии. Бог «мышей» – Аполлон. Боги крушили титанов так, что покачнулась и треснула земля. Тогда из черных трещин – цоп-цоп-цоп – хлынули.
   И окружили людей.
   Гора родила мышь. Дьявольский умысел: самая безнадежная весть полощется слепой поговоркой без указания, кто – гора, кто – мышь.
   В подвале нет окон. Ночь кончается, когда Старый включает свет. Сует в скважину ключ, подобрав с пола отклеившуюся от двери бумажку «Артель “РЭТ”»[1]. Я не выспался. Старый, скотина, мог бы притащиться и позже.
   Каждый греб за свои грехи. Привез райских яблочек для любимой – и коготочки в белую шею. По следочкам черных сестер заструились серые – пасюки[2], триумфаторы! Шагнули с арабами в Персидский залив, Красное море, а крестоносцы повезли их дальше из Палестины, а суда Венеции вместе с жемчугом и пряностями доставили в Европу чумных крыс. В пятнадцатом веке церковь прокляла их. Поздно. Косточки пасюка отрыли во дворце ширваншаха в Баку.
   Пасюки начали грызть Русь. За торговые вольности Пскова и Новгорода отплатили носами и ушами колодники Соловецкого монастыря, крысы пришли за Петром I. В 1727 году землетрясение в Кумской пустыне бросило полчища пасюков на Астрахань: клещи сомкнулись.
   В 1732 году судно из Ост-Индии доставило возмездие для Англии. В 1753 году сдался Париж, через двадцать лет бедняки жрали крыс во время парижской осады. Мясо напоминает нутрию.
   В 1775 году капитулировала Америка.
   В 1780-м – Германия.
   Русские мужики достигли Алеутских островов, острова кишели крысами, так и назвали – Крысиные.
   В 1809 году пала Швейцария.
   Старый ходит, он чихает, собака, ставит под нос мне пакет молока, кладет булку, шарит в сумке что-то еще. Он – главный, имеет стол. У меня есть раскладушка, сплю, поджав ноги.
   Они идут, конец прошлого века отпраздновали взятием Тюмени, Тобольска, Евпатории. Русско-японская война наградила крысами Омск, Томск, и к 1912 году они совершенно заняли Сибирскую железную дорогу.
   Первая мировая накормила черных и серых мясом, Европа пала целиком. Вторая мировая прославила крысиные подвиги на Волховском фронте и в блокадном Ленинграде – крысы грелись в постелях детей и заселили передний край обороны. Эвакуация развезла их на все четыре. В 1943 году по железной дороге пасюк вступил во Фрунзе.
   – Хватит ногой дрыгать, – сказал Старый. – Хватит спать. Я заплатил за подвал.
   Я смеялся в колыбели смешным маминым словам. Советские мусульмане научились есть свинину, получили свинофермы и все, что полагалось, в придачу. В последние чистые места крыс развезли товарные поезда, песенные целинники, Военно-Грузинская дорога, прибалтийское сено, переправляемое в Поволжье, канадская пшеница – в Якутию, картошка из Северного Казахстана – в Алма-Ату. Все.
   От полуторакилометровых карпатских высот до подводных лодок во Владивостоке. Про крыс это слово – «всесветные».
   Когда человек делает одно – у него получается. Но с этим «одним» он получает еще и другое. «Одно» бывает разным, добавка одинакова: с ушками и хвостом-сосулькой. Я вырос, а они уже у моего города.
   Я надорвал молочный пакет и щипнул булку. К нам зашел седовласый кряжистый дядя в деловом костюме, с ходу почесал шею и вытащил из пиджака газету объявлений:
   – Вот здесь…
   Объявление я дал такое: «Беспримерные возможности. Уничтожение крыс и мышей в любом районе Земли. Цены – ниже международных. Мы спасли от крыс Вандомские острова, Тюрингию и общественный туалет (триста посадочных мест) в Женеве. Лауреат Шведской академии – артель “РЭТ”! Проезд: метро “Медведково”, 661-й автобус до остановки “ГПТУ”. По другой стороне вдоль бетонного забора до пролома. Через автобазу мелькомбината. Спросить Дом Всероссийского общества слепых. Подвал первого подъезда. Шестая дверь слева. Телефон 431-60-31, с 22 до 24. Владимир, Лариса».
   – Все верно, – сказал Старый. – Присаживайтесь.
   Дядя опустил глаза на майки-носки, развешанные по батарее, посмотрел на мою опухшую морду. Старый представился:
   – Кандидат наук, ведущий научный сотрудник зоопсихологической лаборатории Московского университета. А это аспирант Института эволюционной морфологии имени Северцева.
   Услышав незнакомые слова, дядя присел и внятно поведал:
   – Ребята, вы можете много заработать.
   – Можем. Если время позволит, – откликнулся я. – Мы вчера из Стокгольма. Через неделю – Лиссабон. Пива не выпьешь, так рвут. – И быстро поднялся. – Что у вас за дом? Небось, опять за валюту?
   Дядя развернул карту на столе, Старый локтями упал на нее, внюхиваясь в добычу.
   – Город Светлояр, бывший Ягода, Тамбовская область. Я – хозяин, мэр. – Дядя почесывал коленку. – Тут гостиница «Дон», двадцать пять этажей, киноконцертный зал – ваша работа.
   – «Дон», – повторил Старый.
   – Переименовали гостиницу. В связи с событиями. Двенадцатого сентября торжественно открываем исток Дона.
   Старый повел пальцем по карте:
   – Это у вас?
   Дядя вздохнул и наморщил низкий лоб.
   – Не для печати: вообще-то нет. Идея такая в Москве: присоединить к Золотому кольцу, где иностранцев возят, старинный город, и чтоб там же исток Дона, историческая река, борьба за свободу, то-се. А где исток, там, в общем, и ученые не разберут, три области спорило. Мы и не знали про эту затею, мы не старинные, сталинская новостройка. А наш депутат в Верховном Совете в комиссии по культуре. И решил вопрос. Нам бы хорошо иностранцев, у нас ликеро-водочный завод. Так что взялись, уже трубу к Дону тянем – будет исток! Завезли курганы с Украины, с Причерноморья, показательные раскопки, мечи собрали с музеев.
   – А как же название?
   – Историков подключили, пробиваем в печати идею, что Ягодой город назывался не в честь сталинского палача, а основал Юрий Долгорукий на месте, где знакомая монахиня жила, или на месте, богатом малиной.
   – А малина-то есть? – обрадовался я. Дядя еще вздохнул.
   – Завозим. Высаживаем. Это дело мое. Наш депутат переборщил, в Министерстве культуры нашумел, что исток открываем, праздник, тысячелетие города – как раз совпало с визитом Генерального секретаря ООН. И этот душман приедет. И наш Президент приедет. И телевидение приедет. За кровью моей. С крысами у нас ужасно, мясокомбинат, понимаете. Нужен зал. Ваше дело: только зал гостиницы. Сделаете? – Он почесал щеку, мы переглянулись. – Зовут меня Иван Трофимович, я не обижу. – Он тронул портфель, я полез за стаканами.
   – Значит, времени почти нет… Ну что ж, за срочность плюс зал, подвал, чердак, коммуникации, газоны, поэтажно, лифты. – Иван Трофимович открыл бутылку, Старый считал на салфетке, я вдохнул. – Шестнадцать тысяч четыреста долларов. Плюс кормежка, проживание.
   Всех как поубивало. Замерли, слушали, как протяжно бурчит в моем брюхе. Время спать, а мы не ели.
   – Нет. Дорого очень. – Дядя поднялся и пожевал бесцветные губы. – Я обращусь в государственную санэпидемстанцию.
   – Сходите. – Я толкнул руку Старого, дернувшуюся зачеркнуть ноль у объявленной цифры. – Вам скажут: врачей нет, ядов нет. За две недели такое здание ни за какие деньги не вычистишь. Потеряете еще день. А там и мы не возьмемся. Если вы чешетесь от крысиного клеща, значит, у вас в деревне и туляремия, и лептоспироз. Представляете, если какой-нибудь дурак напишет в Госсаннадзор или прямо Президенту? – Речь я запил молоком.
   Старый взял насупившегося мэра под руку.
   – Иван Трофимович, – шептал, как малолетнему, под шляпу. – Кто вам поможет? Никто вам не поможет. С жульем свяжетесь, подпишете договор об уничтожении на девяносто восемь процентов. Покажут пять дохлых и уедут. А хвост популяции?[3] Он останется. Через месяц заскачут по вашему пиджаку. А мы можем вывести под ноль. Мы – лучшие в стране, вы у любого спросите. Вам бюст на родине поставят.
   – Уже есть. – И дядя обмяк. Выпили.
   – Хотите? – восклицал Старый. – Весь город вычистим. За три месяца! А вдруг гостю из ООН захочется в баню?
   – Они, наверное, не моются. Мне фотографию достали – как цыган. Город местные подчистят, народным способом. Корпорация у нас открылась. «Крысиный король» – так называется.
   Я рассмеялся: корпорация! народным способом!
   – А что ж они гостиницу не могут?
   Старый, поднося дяде чарку, двинул мне локтем в нос.
   Мэр Светлояра вдруг ответил твердо:
   – Гостиницу не берутся. Никто не берется. Я до вас всех объездил – и кооперативы, и государственные. Все отказали. Глухой номер.
   – Почему? – спросил я осторожно.
   – Ребята, у нас мрак. Уж привыкли к крысам, исторически сложилось. Накрошили бы в подвалы колбасы, они бы на улицу и не вышли. Каждый бы гулял в своем зале. – Он весь оседал. – Но в гостинице они падают с потолка. В щели. Могут днем. Могут на стол. Могут на голову. Мне – на голову. – Он снял шляпу. – Крысенок. Сюда. – Глаза его слезливо поблескивали. – Нам не надо под ноль. Пусть бегают. Чтоб только день один не падали!
   – Со второго этажа падают? – уточнил Старый.
   – Да нет над залом никакого этажа!
   – Проникают на крышу из подвала?
   – И в подвале нету. Гостиница – самая чистая в городе. Только падают с потолка. А вы с меня за каждый этаж дерете!
   – Найдем на каждом этаже, если падают. Вы их просто не видите, – огрызнулся Старый, хмыкая мне и мигая, но я призадумался.
   Старый ткнулся в стол за бланками договоров, и на устах его вспухло золотое слово «задаток». А я, убедившись, что смывной бачок исправен, со спокойной душой выполз во двор и лег на лавку под яблоней-китайкой с побеленным коленом. Любуясь железной скобой двери «Прием стеклотары», я вдыхал последний август – вот и кончилось.
   – Я говорю: они только к югу от улицы Ленина. Где руководство живет, учреждения. Что ж они на север, в дома населения не идут? – Иван Трофимыч встал у меня в головах, словно молясь на дорогу.
   – Это характерно. Паллас, ученый такой, объезжал Россию еще в восемнадцатом веке и тоже отмечал: в Яицком городе крысы только в южной от тракта стороне. Дорогу не любят переходить.
   – Я вот думаю: не-ет, это не просто. Это они против меня хотят… Как думаешь? Вечером аж страшно. Я один не хожу. Жена мясо с луком жарит, и на ночь в подъезд кладем, чтоб выше, к дверям, не шли. Я супруге говорю: давай ночью сходим поглядим через окошко, как они там гуляют… Противно.
   – Просто урожайный год, – зевнул я и сел.
   Он примял ровно зачесанную назад седину и пробормотал:
   – А ты, может, слыхал, есть какая-то крысиная болезнь?
   – Бабушка рассказывала.
   – Ну?
   – Что? Ну, рассказывала, если крысу убьешь, то самому, значит, умереть. Засохнешь. Но это так… Не думайте. Человек помирает не от болезни.
   – А от чего?
   – От того, что помирает.
   Иван Трофимович покачал шляпой и тяжело пошел. Ишь ты, какая его машина ждет, и шофер дверку держит. Оглянулся:
   – А лечиться чем? Бабушка не говорила?
   – Травами. Смородина, чистотел. Песий язык – особенно. Или влюбиться.
   – Влюбиться?
   – Ага. Но серьезно. До конца. До конца-то можете?
   Иван Трофимович покраснел:
   – Иногда. – Потом еще крикнул из машины: – А спиртным?
   – Не. Они наоборот. Тянутся к этому делу.
   Старый лежал щекой на пачке зеленых денег и кричал в телефон:
   – Не! Не выпил! Лариса, мы уезжаем!
* * *
   Старый пощупал сахарные занавески, щелкнул светом – горит. Подпрыгнул на мягкой полке и горько признался:
   – Никогда не ездил в спальном вагоне. Напиши мне на могиле: «Он не ездил в спальном вагоне». – Потащил из сумки кулек, запахший колбасой.
   Я тоже растрогался и попросил:
   – А когда меня похоронишь – выбей, пожалуйста, на мраморе: «Умер, так и не напившись вволю вишневого компота».
   Старый смутился и достал компот – женатый мужик! Поезд поплыл. Я выглядывал в коридор. У одного туалета пасся грустный Иван Трофимович. У противоположного – лысоватая долговязая личность, синие щеки. Прочие жрали да шуршали простынями.
   По вагону боком протискивалась проводница в мужской рубахе с погонами, едва сдерживающей ее стать, заводя по очереди в каждое купе свою грудь, как глазищи слепой рыбы.
   – Посидите у нас, Танечка, – зашептал я, встретив носом тесную середку ее рубахи. – Мы любим женщину в пилотке. И в черной юбке любим. Красивые ноги напоминают интересную книгу – хочется сразу заглянуть, а что же дальше?
   Таня смеялась, взглядывая на свои колени размером с башку Старого, и откусила наш огурец.
   – Позвольте, я вам карман застегну. К вам едем. Мы дератизаторы[4]. Спасем от крыс исток русской свободы.
   – Ага. За миллионы! На что вы нам сдались – такие хорошие. Баню достроить – нет денег. Все начальство за вас перегрызлось. Чай не пили. Оба туалета открыла. Им противно в один ходить. Мэр – налево, губернатор – направо. А мне мыть.
   Я снова высунулся в коридор. Синещекая личность, значит, губернатор. Два мощных лизоблюда читали ему бумаги.
   Поезд достиг ночи. Я обрушил кожаную штору на луну, похожую на рыбную чешуйку, натертую до серебряного мерцания мельканием лохматой лесополосы.
   – Мы будем счастливы в этом городе. Мы отдохнем и будем радоваться. – Старый улыбался во тьме. – Там есть мясокомбинат. На мясокомбинате всегда бывают колбасные цеха. Мы поедим колбасы – «Мозговую», «Охотничью», «Яичную», «Брауншвейгскую». Язычки, запеченные в шпиге. Боже, как долго я живу. Сколько же я помню! Рассветет – мы с тобой на реку. Почему – «вот уж хрен»? Будем молоды. Мне столько лет, а я не летал еще на самолете. Впервые в спальном вагоне. А ездил в холодильнике, в почтово-багажном, в вагоне-ресторане на кухне, в тамбуре, на третьей полке, на столике, на полу, в туалете. В купе проводников!
   Старый запыхтел, а я отправился по его стопам – в купе проводников. Татьяна писала акт на запачканную кровью простыню, через пять минут без памяти ржала, капая слезами на акт; потом я шагнул задвинуть дверь, чтоб не совались пассажирские рожи, и заметил, как жарко, да? – разным пуговицам и молнии, как и предполагалось, оказавшейся на правом боку, – и за это спустя три часа протопил углем вагонную печь, держал желтый флажок «на отправление», отпихивая коленом в грудь детину с забинтованным глазом – его на станции Жданка родственная толпа трижды заносила на третью ступеньку с мешком картохи под хоровую мольбу: «Ну сынок!»
   Еще один сынок, лобастый, как автобус, маялся в тамбуре: нету места, растирая на пухлых локтях озноб; я подтолкнул:
   – Третье купе. Давай.
   Сам вернулся, разулся и еще раз – как дал!
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация