А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Высоко там в горах, где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах" (страница 1)

   Василий Павлович Аксенов
   Высоко там в горах, где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах

   Издательство благодарит за помощь сотрудников архива «Литературной газеты»

   Случайных совпадений не бывает

   Свидетельствую: зрелый Аксенов, свирепо именовавший даже своих знаменитых «Коллег» (1960) и «Звездный билет» (1962) «детским садом», очень не любил, когда ему напоминали о его первой публикации 1958 года, сильно кривился, имея на это полное право, но отнюдь не обязанность.
   Потому что без этих ранних, наивных «Асфальтовых дорог» и «Дорогой Веры Ивановны» знаменитый Василий Аксенов, из джинсового пиджака которого, как из гоголевской «Шинели», вышла вся новая русская проза, – далеко «не полный».
   Нужно было звериное писательское чутье тогдашнего редактора суперпопулярного журнала «Юность» Валентина Катаева, чтобы разглядеть в экзерсисах безвестного выпускника Ленинградского мединститута нечто стоящее, неуловимо отличающееся от расхожей «оттепельной» комсомольско-молодежной лабуды про парткомычей «с человеческим лицом» и честных советских ребят, которые верны «заветам отцов», хоть и любят американский джаз. Говорили, что мэтра восхитила фраза молодого автора «стоячая вода канала похожа на запыленную крышку рояля». Такого он давненько не слышал и не читал. Здесь же и «пепельница, утыканная окурками, похожая на взбесившегося ежа», и «темные углы военкомата», и «официант с каменным лицом жонглера».
   Раннего Катаева, будущего Героя Социалистического Труда, награжденного двумя орденами Ленина, углядел автор «Окаянных дней» Иван Бунин, будущего «отщепенца и антисоветчика» Аксенова – Катаев. Круг замкнулся. Всем всё зачтется.
   Первые рассказы этого сборника – наглядная иллюстрация того, как «Вася из Казани», обладающий природным даром и горькими знаниями о жизни, на какое-то время пытался заставить себя поверить в искренность заведомых коммунистических лжецов, утверждавших, что к прошлому нет возврата. Он, сын репрессированных родителей, получивших нечеловеческие сроки советских лагерей, пытался честно вписаться в систему, но быстро понял, что это, увы, невозможно. И, самое главное, не нужно, неправильно. Что с этими красными чертями нельзя, не получится договориться по-хорошему. И нужно для начала удалиться от них в другие, недоступные им сферы. Ну, например, туда, «где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах». Или на теплоход, идущий под радиомузыку из «Оперы нищих» по сонной северной реке. Там чудеса, там героические летчики в «длинных синих трусах» неловко прыгают в воду, плавают не стильно, а «по-собачьи», глупо острят, но все же обладают неким таинственным знанием о законах «катапульты», которое пока что недоступно двум спортивным столичным пижонам…
   А эти пижоны станут лет эдак через десять отчаявшимися, спившимися героями аксеновского шедевра, первого его свободного от власти и цензуры романа «Ожог», который он начал писать в стол сразу же после «чехословацких событий» 1968 года. «Перемена образа жизни» аукнется в «Острове Крыме». Рассказ «О похожести» – в «Новом сладостном стиле» и «Кесаревом свечении». Аргентинский скотопромышленник Сиракузерс обернется персонажем народного гиньоля под названием «Затоваренная бочкотара».
   Процесс пошел, процесс идет. Случайных совпадений в жизни не бывает. 20 августа 1937 года, ровно в тот день, когда ему исполнилось пять лет, Василий Аксенов, будущий кумир многих поколений российских читателей был свезен в дом для детей «врагов народа». Всхлипывая, он впервые заснул на казенной кровати, прижав к мокрой щеке любимую игрушку, тряпичного львенка. Эта книга называется «Логово льва».

   Евгений Попов Июнь 2009

   Высоко там в горах, где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах

   Ушаков и Ожегов встретились в аэропорту Минеральные Воды совершенно случайно. Ушаков прилетел из Ленинграда, куда его нелегкая занесла в первые дни отпуска и откуда он едва-едва выбрался с сильно облегченным кошельком. Ожегов же жестоко просчитался в Пятигорске, он ждал одну жестокую гражданку, предмет своих желаний жовиальных, и не дождавшись, он ожесточился по направлению к Сочи.
   В это время шли первые дни апреля, и молодые люди обнялись.
   Оба они работали в редакции солидного словаря, который составлялся уже седьмой год, давая пропитание и моральное удовлетворение целому батальону сотрудников. Они сотрудничали в соседних кабинетах и часто вместе играли в пинг-понг во время обеденных перерывов, порой необъяснимо долгих. Кроме того, они встречались в том или ином клубе того или иного творческого союза, похлопывали друг друга по крепкому плечу, слегка амикошонствовали, но никогда не сближались, никогда не беседовали интимно, тем более никогда не обнимались.
   Таков русский человек. Стоит ему вырваться из привычного круга, как он тут же начинает по этому кругу тосковать и на любого «своего» человека набрасывается со словоизлияниями, с душой открытой, отзывчивой, трепетной. Особенно это обостряется на чужбине. Помню, в одном славянско-немецком городке в глуши Центральной Европы я встретил человека из Москвы, весьма мало мне знакомого, да и не очень приятного, попросту отвратительного, гадкого. Ну, мы и обнялись, и выпили, и разговорились, а в Москве потом только кланялись друг другу издали.
   Что касается Ушакова и Ожегова, то их не разделяла взаимная антипатия, скорее, наоборот, они тяготели друг к другу, а отчуждены были по той простой причине, что один работал в секторе литеры «У», а другой в секторе литеры «О». Стоит ли лишний раз вспоминать о противоречиях между двумя этими литерами?
   Итак, они обнялись, подумав, расцеловались. Вслед за этим похохотали. Потом поговорили бессвязно…
   Затем Ушаков осмотрелся.
   – Как здесь тепло, – заметил он, – и цветы… и синяя гора…
   – Это Машук, – гордо пояснил Ожегов.
   Здесь, по законам реалистического повествования, я должен нарисовать портреты молодых людей, причем такие, чтобы читатель их увидел «как живыми» и смог бы различать, где тот, где другой. Это я и собирался сделать, пока вдруг не столкнулся с неожиданной трудностью.
   Дело в том, что Ушаков и Ожегов были совершенно неразличимы. Они были молодым человеком лет двадцати-тридцати в замшевом пиджаке, чуть выше среднего роста, а точнее, сто восемьдесят один, волосы у них были каштановые, пробор левый, нос прямой, характер у них был ровный, но с некоторой склонностью к унынию, мировоззрение у них отсутствовало, но присутствовала серьезная начитанность, короче, они были молодым человеком без особых примет, совсем не двойники, отнюдь нет, на взгляд их можно было легко отличить друг от друга, и их, конечно, отличали все без какого-либо труда, но описать это различие не смог бы даже Иван Сергеевич Тургенев.
   – Это тот, который молньями мерцающий? – спросил Ушаков про Машук.
   – Он самый, – важничал Ожегов.
   – И Михаил Юрьевич, значит… где-то там…
   – Да, погиб.
   Молодые люди помолчали.
   – Рванем туда?
   – Немедленно.
   Через некоторое время они оказались на месте дуэли, и серый сквозной кустарник, путаница кустарника, и склон невысокой горы, и весенний воздух, который был – о, да, о, да! – по-прежнему «чист и свеж, как поцелуй ребенка», заставили их прекратить легкомысленную трескотню. Они замолчали и отвернулись друг от друга, и Ушаков вдруг отмерил шесть шагов, желая воочию убедиться, что значит это страшное расстояние. Отмерив шесть шагов, он обернулся и увидел, что Ожегов находится от него на расстоянии вдвое большем: Ожегов тоже втайне отмерял и сейчас, стоя вполоборота, испуганно смотрел на Ушакова, тоже полуповернутого к нему. Их разделяли двенадцать (не шесть) шагов. Их, двух московских пустословов. Они смущенно хихикнули, отвлеклись взглядом в небеса, как будто они не отмеряли этих шагов, а разошлись так, случайно, ибо, сами посудите, оказались они друг перед другом в довольно странной позиции.

Где играют патефоны, где улыбки на устах.

   Короче говоря, эти двенадцать шагов остались между ними, как секрет, который никогда не выплывет на поверхность.
   Они вновь заговорили о дуэли, о том, сидел ли кто-нибудь в кустах и какое настроение было у Лермонтова в то утро, и так далее.
   Да-да, вот это интересно – для русского интеллигента тема дуэли Лермонтова – бесконечная и бесконечно волнующая. Как-то раз при мне два писателя чуть не подрались, споря о том, на какой лошади приехал поэт к этому месту. Один, опираясь на свидетельства очевидцев, утверждал, что на вороной, другой с жаром доказывал, что на рыжей.
   – Я это вижу! – кричал он. – Вижу собственными глазами. Он спрыгнул с седла и стал отряхивать рыжие волосы лошади, приставшие к его белым лосинам.
   Хорошо, крепко спорили писатели, и писатели были оба хорошие.

   В дальнейшем Ушаков и Ожегов оказались в Кисловодске.
   Они спустились к источнику, встали в подвижную очередь, выпили по стакану отвратительно теплого нарзана, с ужасом подумали о химических процессах внутри организма и поняли, что час пробил.
   В винном погребке № 11 (филиале гастронома № 16) уже началось братание. Красивый черноусый мужчина встретил молодых людей пением:

Нам каждый гость дарован Богом,
Какой бы ни был он среды.
И даже в рубище убогом…
Алаверды, алаверды!

   Когда они выскочили из погребка, астрономический синий ветер раскачивал голые ветви, струился нарзан, попукивали автомобили. И Ушаков, приблизив заплаканное лицо к заплаканному лицу Ожегова, срывающимся шепотом спросил:
   – Кто мы – фишки или великие?
   – Нализаться-то нализались, но где ночевать?
   В уютных окнах санаториев синели ночники, шумела ветреная ночь, и что-то капало с небес. Быть может, одинокие дождинки летели с белых, вдаль бегущих туч. Тучи бежали на ночлег – в горы.
   – Завтра и мы рванем в горы, – бодрясь, сказал Ожегов.
   – Высоко, там в горах… – пробормотал Ушаков.
   – Но где ночевать?
   В гостиницы их не пускали. Ушаков остановился у витрины мебельного магазина.
   – Может быть, купим кровать?
   – Богатая идея.
   В освещенном роскошестве мебельного магазина сидел с очками на носу ночной сторож.
   – В самом деле, давай купим кровать. У тебя дома есть кровать?
   – У меня кресло-кровать.
   – А у меня буфет-кровать. Пятнадцать минут работы – и буфет превращается в кровать. Над головой тещин сервиз…
   – Я всю жизнь мечтаю о подлинной кровати, о подлинной, а не мнимой.
   – И я. Давай купим кровать как памятник. Кровать навсегда. Чтобы что-нибудь после нас осталось…
   Сторож без всякого недоумения продал им металлическую кровать, из которой можно было по крайней мере сделать полтрактора, пятьсот утюгов, три тысячи ложек, а стоила она всего 20 рублей 8 копеек.
   – Уцененная вещь, – пояснил сторож. – Не понимают нынешние… баре стали… Финскую им подавай, венгерскую… стиль… а хорошая вещь уж восьмой год стоит.
   Протащили кровать метров десять по тротуару, выбились из сил, повалились на пружинную сетку.
   Над головами у них с корабельным скрипом раскачивались каштаны.
   – Послушай, друг, имеешь ли детей ты?
   – Имею пацана и жду второго, в кооператив я ежедневно волочусь…
   – А я люблю жестокую гражданку…
   – Предмет твоих желаний жовиальных?
   – Я отношусь к поэзии и прозе со всем презреньем, чистым и спокойным.
   – Послушай, друг, с работы возвращаясь, в метро среди гражданок своенравных, читая распроклятые журналы, где каждый пишет, где меня не знают, не знают моих планов, начинаний, влачась к себе, в свои кооперативы…
   – Как мы похожи, Ушаков!
   – Ожегов!
   Заснули оба, а над ними, кренясь, платаны с корабельным скрипом неслись куда-то…
   Да-да, вот так бывает в молодые годы: в обиженном подпитии где только не заночуешь. Помнится, несколько лет назад один мой знакомый ночевал в чугунной вазе на Арбатской площади. Хорошо ему было…

   Начальник контрольно-спасательного пункта Семенчук, инструктор альпинизма Магомед, истопник Перовский Коля и бармен-массовик Миша виду, конечно, не подали. Как стояли они возле котельной, так и продолжали стоять, глазом не моргнули при виде двух чудаков, вышедших из здания турбазы «Горное эхо».
   Донгайская поляна в это апрельское утро сияла всеми своими стеклами и стеклышками, струями своей дикой речушки, желтела прошлогодней травкой, ослепляла кольцом своих знаменитых ледников.
   Чудаки в блуджинсах, в синтетических курточках, в шарфиках и войлочных шляпах стояли, качаясь, обалдев от счастья. Семенчук-то это дело знал прекрасно из книг и по опыту: легкое кислородное голодание, ультрафиолетовое излучение создают так называемую «горную эйфорию». «Так-так, – думал он, – клиенты приехали, рановато что-то, орлы-интеллигенты…»
   – Видал, Магомед? – спросил он инструктора.
   – Да, вижу, – сказал Магомед. – Рановато, вроде бы не сезон.
   – А может, уже сезон? – усомнился Миша, который от многолетней службы в баре почти уже не замечал смены времен года.
   – В сезон-то они у меня горохом сыплются, – плотоядно усмехнулся Семенчук. – С одной Чернухи не успеваем подбирать… руки… ноги…
   – Дела, – подытожил истопник Перовский Коля. Чудаки с глупыми счастливыми лицами направились куда-то. Путь их лежал мимо котельной.
   – Здравствуйте, товарищи, – вежливо поклонились они.
   – Здравствуйте, – хмуро ответил Семенчук. Остальные кивнули.
   Ушакову и Ожегову захотелось тут же обнять этих «суровых немногословных горян», и они еле сдержались.
   – Вот хотим прогулку совершить, – сказал Ожегов, сияя.
   – Первую разведку, – сказал Ушаков, подсвечивая сбоку.
   – Рекогносцировку! – воскликнул Ожегов и широко обвел рукой сверкающие ледники.
   – А поточнее нельзя? – спросил Семенчук. – Хотя бы ручкой показать, но поточнее, если можно.
   – Пока что просто вверх по реке, – сказал Ушаков. – Все же первый раз в горах.
   – Впервые в горах! Впервые в райских кущах! – воскликнул Ожегов и заклокотал по-тирольски.
   Семенчук посмотрел на него медицинским взглядом.
   Откланявшись, чудаки стали удаляться.
   – Хорошо, что на Чернуху сразу не полезли, – сказал Магомед.
   – Чернуха что, – сказал Семенчук. – Иной раз приедут шизики и сразу за Али-Хан, к Барлахскому перевалу прутся в полботиночках… самоубийцы…
   – Эй, ребята! – крикнул Магомед вслед чудакам. – Если кабан погонится, влезайте на деревья. Поняли?
   – Парни не без юмора, – сказал Ушаков Ожегову. – Кабаном пугают.
   – Кабан – мирное травоядное животное, – благодушествовал Ожегов.
   – Ты уверен?
   – Я что-то слышал про них. Костя Колчин из сектора «К» все знает про кабанов, а я зато все знаю про оленей, опоссумов и овец.
   – А я про уток, утконосов и упырей.
   Тропинка, покрытая желтыми листьями, увела их в лес, под сень огромных сосен и пихт. Замшелые валуны нависали над тропинкой, а с другой стороны шумела река – то где-то совсем рядом клокотала, то уходила глубоко вниз.
   Ушаков и Ожегов, частые посетители лесопарка «Сокольники» (шашлычная), а также зоны отдыха Фрунзенского района в Баковке (волейбольчик), не в первый раз сталкивались с дикорастущей флорой, но здесь, в этом кавказском весеннем лесу, они ошалели. Они шли легкой, крадущейся походкой, воображая себя гайяватами, внимая древним зовам, поднимающимся из пучин филогенеза. Оранжевые фазаны перелетали тропинку перед их глазами, голубые косули выступали из чащи, следя за ними влажными, милыми глазами, зелонокосые девы безмолвно и лукаво появлялись между замшелыми валунами, грузно хрустя валежником, прошествовал вниз к реке знаменитый кавказский гиппопотам – ящер, царь царей.
   Потом все замерло, и лес стал редеть. Тропинка пошла вниз, меж осин засветилась река, замелькали быстрые тени каких-то животных. Ушаков и Ожегов обнаружили, что тропинка вся перерыта чьими-то копытцами, и вдруг – ах! – из орешника высунулась морда папы-кабана. Все как полагается – торчащие клыки, налитые кровью глазки. Еще секунда – и появился мощный плечевой пояс. Еще секунда – и папа-кабан, не рассусоливая, ринулся на Ожегова.
   Ожегов тут же взлетел на осину и закачался на ней, обвиснув сразу всеми членами. Кабан же понятливо налетел на осину, боднул ее пару раз и принялся рыть, подрывать устои клыками и копытами с ужасающим сопением.
   Несмотря на всю трагичность момента, в голове Ожегова сформировалась оригинальная мысль.
   «Какое счастье все-таки, – подумал он, – что я произошел от обезьяны, а они, – с неожиданным уважением к кабану, – а они все-таки нет».
   Ушаков разбежался и – ногой кабану в брюхо, как будто бил штрафной удар. Кабан и ухом не повел, продолжая копать. Его интересовал только Ожегов, хотя, еще раз подчеркиваю, никакой существенной разницы между молодыми людьми не было.
   – Какой странный зверь! – крикнул Ушаков Ожегову. – На меня ноль внимания. Даже обидно.
   – Беги на турбазу, – прошептал изнемогающий Ожегов. – Зови на помощь. Пусть вооружаются и спасают.
   – Ты уверен? – усомнился Ушаков. – Все-таки как-то странно: ты на дереве, а внизу кабан. Начнут иронизировать…
   – Я много думал об этом, Ульян, – простонал Ожегов. – В конце концов, ничего странного – я на дереве, а внизу кабан, ничего парадоксального…
   – Я тоже так думаю, Олег, – сказал Ушаков, – все-таки мы высшие приматы, и если логически… Короче говоря, бегу! Продержишься?
   – Тут ему работы минут на двадцать, – прикинул Ожегов. – А я уже елочку соседнюю присмотрел.
   Ушаков рванул вниз по тропинке.
   Он бежал с колотящейся в висках кровью, с колотящейся в голове невесть откуда взявшейся песенкой: дружба всего дороже – это праздник молодежи…
   Навстречу медленно брел по тропинке инструктор альпинизма Магомед.
   – Спасать!.. Он!.. Кабан!.. На дереве!.. Человек!.. Висит!.. Бежим! – орал, подбегая, Ушаков.
   – Спокойно! – рявкнул Магомед, чуть ускоряя шаги.
   Когда Ушаков и Магомед вышли на поляну, кабан вдохновенно заканчивал свое дело – клочья корней и комья земли так и летели в разные стороны. На сильно накренившейся осине сидел Ожегов.
   – Жорка, пошел прочь, свинья эдакий, шайтан! – крикнул Магомед.
   Кабан вздрогнул, отскочил от осины, яростно покопал землю в сторону Магомеда, но был он явно сконфужен.
   – Опять эти дурацкие шутки! – орал Магомед. – Проходу не даешь приезжим! Думаешь, если в заповеднике живешь, то все тебе можно? В конце концов, съезжу в Карачаевск, получу разрешение на отстрел, прощайся тогда со своими хрюшками!
   Кабан сопел, пятясь задом, как бы говоря: не шуми, понимаю, понимаю, – и наконец, вильнув хвостиком, спрятался в орешнике.
   – Ужасный зверь, грубый, – сказал Магомед и повернулся к Ожегову: – Слезай, дорогой товарищ, не смущайся.
   В этот вечер на турбазе «Горное эхо» произошло братание. Ожегов и Ушаков слились в вечной дружбе и любви с инструктором Магомедом, начальником спасателей Семенчуком, барменом-массовиком Мишей и истопником Перовским Колей.
   – Приезжайте в Москву, ребята, – весь словарь подымем на ноги… кабинет в «Арагви»… кафе «Лира»…
   Между тем происходил вечер отдыха.
   Турбаза дрожала от летки-енки, качалась, скрипела. Туристов не было, танцевали поварихи, официантки, судомойки, инструкторы, библиотекари, все свои. Пришли, конечно, девушки и из соседних ущелий. Их приняли. Пришли, конечно, побезобразничать и геологи из ближнего становища. Их Магомед спустил с лестницы.
   – Неужели человек может погибнуть от кабана? – вдруг ахнул Ожегов и побелел. Яркая в своих чудовищных подробностях картина собственной гибели «от кабана» предстала перед ним.
   – Человек – эфемерида, – задушевно пояснил Семенчук. – В сезон у меня с одной Чернухи столько сыплется вашего брата, где руки, где ноги – не поймешь. А иной раз сидишь тихо, пьешь чай, вдруг крики, шум – профессор математики в речку свалился, спасайте. Ну, едешь на мотоцикле к Горночкару, к запруде, ловишь профессора.
   А в буфете взволнованный Ушаков жаловался затуманенному Мише на непорядки в кооперативах и в редколлегиях толковых словарей.

   Вот уже битых два часа Ушаков и Ожегов карабкались по склону Чернухи. Они давно потеряли тропу и шли напрямик через лес. Шли, естественно, на четвереньках от сосны к сосне, хватаясь за равнодушные бока вековых гигантов, временами припадая всем телом к земле, чтобы унять отчаянное биение сердец, измученных черным кофием в московских творческих клубах.
   Склон был чрезвычайно крут и к тому же покрыт скользким настом из слежавшейся прошлогодней листвы и хвои. Молодые люди уже не разговаривали друг с другом, уже не делились впечатлениями, уже не обращали внимания на равнодушно-прекрасно-зловещую природу, уже не вспоминали в ироническом плане классическую поэзию, уже не бодрились, не боялись друг перед другом упасть лицом в грязь, а только лишь ползли вверх, хлюпая потом в подмышках, протирая затуманенные глаза, задыхаясь и охая. Что вело их вверх, какие гордые стремления, какая цель? Нет, ничего определенного не было, а было нечто туманное, словами не выразимое, расплывчатое, лишь некий душевный восторг, следствие горной эйфории.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация