А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Крауч-Энд (сборник)" (страница 18)

   Но я уже знал ответ. Я как-никак профессиональный сыщик. Только на этот раз мне подсказало разгадку сердце, а не голова.
   – Я пришел за тобой.
   – За мной.
   – Прости, Клайд, но именно за тобой. Боюсь, придется тебе поменять представление о собственной жизни. Попробуй взглянуть на нее по-другому… ну, скажем… как на пару ботинок. Ты их снимаешь, я надеваю. Завязываю шнурки и ухожу.
   Ну да, разумеется. Именно за этим он и пришел. И я вдруг понял, что мне надо сделать… это был мой единственный выход.
   Мне надо избавиться от него.
   Я изобразил широкую поощряющую улыбку. Улыбку типа «давай, парень, рассказывай». В то же время я подобрал ноги под кресло, готовясь мгновенно рвануться и наброситься на него. Мне уже было ясно: из этой комнаты выйдет кто-то один. Либо он, либо я. И я сделаю все, чтобы это был я.
   – Серьезно? – Я сделал круглые глаза. – Как интересно. А что будет со мной, Сэмми? Что будет с сыщиком, оставшимся без ботинок? Что будет с Клайдом…
   Амни. Это слово – моя фамилия – стало бы последним словом, которое этот чужак, этот бесчестный вор услышал бы в своей жизни. Я собирался произнести его за секунду до решающего прыжка. Но похоже, что эта проклятая телепатия работала в обе стороны. Он закрыл глаза, но я успел уловить выражение тревоги в глубине его черных зрачков. Его губы сжались, лицо сделалось напряженным и сосредоточенным. На этот раз он не воспользовался своим агрегатом имени Бака Роджерса; наверное, он понимал, что на это нет времени.
   Лэндри заговорил нараспев, словно не складывал фразы, а читал их с листа:
   – «Его откровения подействовали на меня как какой-то наркотик. Я вдруг весь обмяк, словно из меня вытянули все силы. Ноги сделались как разваренные спагетти. Я откинулся на спинку кресла и уставился на него – ничего другого мне просто не оставалось».
   Я весь обмяк, ноги стали как ватные. В общем, я откинулся на спинку кресла и уставился на Лэндри. Ничего другого мне просто не оставалось.
   – Не шедевральный, конечно, абзац. – Он произнес это так, словно передо мной извинялся. – Но я не люблю сочинять на ходу. У меня это плохо выходит.
   – Сволочь, урод, сукин сын. – Меня хватало только на шепот.
   – Да, – безропотно согласился он. – Наверное, так и есть.
   – Зачем тебе это надо? Зачем ты крадешь мою жизнь?
   Его глаза засверкали злостью.
   – Твою жизнь, говоришь? Ты сам прекрасно все знаешь, Клайд, хотя и боишься себе признаться. Это не твоя жизнь. Я придумал тебя. Как сейчас помню, когда это было. В январе семьдесят седьмого, в один унылый дождливый день. И ты жил в моем воображении и в моих книгах до теперешнего момента. Я дал тебе жизнь, и я вправе ее забрать.
   – Как благородно, – усмехнулся я. – Но представь, что сейчас к нам сюда вошел бы Господь Бог и принялся бы распускать твою жизнь на нитки, как старый ненужный шарф… тогда, наверное, тебе было бы проще понять мою точку зрения.
   – Не буду спорить. По-своему ты прав. Да и какой смысл спорить с самим собой? Это все равно что в играть в одиночку в шахматы. Если честно играть, так и так будет ничья. Давай скажем просто: я делаю то, что я делаю, потому что могу.
   Как ни странно, но я вдруг успокоился. Это мы уже проходили. Когда кто-то вроде бы взял над тобой верх, надо заставить его говорить. Причем говорить без умолку. Это сработало с Мевис Вельд, сработает и теперь. Когда они чувствуют свою силу, они говорят что-то вроде: «Теперь уж чего?! Теперь я тебе расскажу кое-что интересное напоследок…». Или: «Тебе надо знать то-то и то-то? Хорошо, я тебе расскажу, все равно это уже ничего не изменит».
   Версия Мевис была малость поэлегантнее: «Я хочу, чтобы ты знал, Амни… ты хотел узнать правду, ну так забирай эту правду с собою в ад. Обсудишь ее на досуге с дьяволом за кофе с пирожными». Не важно, что они говорят. Главное, чтобы они говорили. Пока человек говорит, он не будет стрелять.
   Поэтому надо затягивать разговор. Пусть они говорят, а ты слушай их и надейся, что откуда-нибудь да появится дружественная кавалерия, которая все-таки подоспеет тебе на подмогу.
   – Но зачем тебе это, я никак не могу понять? Обычно все по-другому бывает. То есть, как правило, вы, писатели, не врываетесь в свои книги, а тихо-мирно получаете гонорары и пишете новые книжки… или я ошибаюсь?
   – Тянешь время, Клайд? Хочешь заставить меня говорить?
   Мне как будто врезали в под дых. Но я собирался играть до последней карты. Так что я лишь усмехнулся и пожал плечами.
   – Может быть. А может быть, и нет. Но как бы там ни было, мне действительно интересно. – Тут я не соврал.
   Он неуверенно посмотрел на меня, потом склонился над своей адской пишущей машинкой – когда он застучал по клавишам, все мое тело скрутили судороги, – и снова выпрямился.
   – Ладно, я тебе расскажу. Теперь-то чего?! Все равно это уже ничего не изменит.
   – Угу.
   – Ты умный парень, Клайд. И ты полностью прав: писатели редко вживаются в те миры, которые создают в своих книгах. А если кто-то из них по-настоящему погружается в такой вот выдуманный мир, то он в нем же и застревает. В его сознании проходит какая-то жизнь… но только в сознании, потому что его тело прозябает на уровне овоща в какой-нибудь психбольнице. Но таких очень мало. В массе своей мы – лишь туристы в стране собственного воображения. И я такой же турист. Пишу я медленно. Кажется, я уже говорил, что я постоянно мучаюсь с композицией и развитием сижета… но за десять лет я все-таки выдал пять книг о Клайде Амни, причем каждая следующая получалась успешнее предыдущей. В восемьдесят третьем я ушел с работы… кстати, я был директором регионального филиала одной очень солидной страховой компании… и сделался профессиональным писателем. У меня была жена, которую я безумно любил, и сынишка, который был для меня дороже всего на свете, и я был счастлив. По-настоящему счастлив. Мне казалось, что лучше уже не бывает.
   Мой собеседник заерзал в кресле и передвинул руку. Я заметил, что на потертой ручке уже не было черной дырки, выжженной сигаретой Ардис Макгилл.
   – И я оказался прав. – Он издал холодный, горький смешок. – Лучше действительно не бывает. А вот хуже бывает. И так оно и случилось. Месяца через три после того, как я начал «Вполне в духе падшего ангела», Дэнни – наш сын – упал в парке с качелей и сильно ударился головой. Разбил черепушку, как говорят тут у вас.
   Его губы скривились в улыбке, такой же холодной и горькой, каким был его смех.
   – Он потерял много крови… ты видел немало разбитых голов, так что ты знаешь, как это выглядит… Линда перепугалась до полусмерти. Но доктора оказались на высоте, и все обошлось сотрясением. Его состояние стабилизировалось, ему перелили пинту крови, чтобы восполнить потерю. Может быть, в этом и не было необходимости – и эта мысль постоянно меня преследует, – но ему все-таки перелили кровь. Понимаешь, когда он ударился головой, это было совсем не смертельно… а вот кровь оказалась смертельной. Она была заражена СПИДом.
   – Чем?
   – Благодари своего Бога, что ты не знаешь. В твое время этого еще не было. Эта гадость появится только в середине семидесятых. Как одеколон «Арамис».
   – А что это за СПИД?
   – Это вирус. Он разрушает иммунную систему. Полностью разрушает, так что твой организм перестает сопротивляться любым болезням. И тогда всякая пакость, от рака и до ветрянки, расцветает у тебя внутри пышным цветом. И ничего нельзя сделать.
   – Великий Боже!
   Он опять усмехнулся, только усмешка больше напоминала судорогу.
   – Пусть будет великий, как скажешь. СПИД преимущественно передается половым путем, но иногда им заражаются и через переливание крови. Можно сказать, что мой сын выиграл главный приз в самой злосчатной на свете la loteria.
   – Мне очень жаль.
   И мне действительно было жаль этого сухопарого человека с усталым лицом, хотя я и боялся его до смерти. Так потерять ребенка… что может быть хуже? Что-то, наверное, может – всегда находится что-то совсем уже мерзостное, – но чтобы такое придумать, придется действительно поднапрячь мозги.
   – Спасибо. Спасибо, Клайд. По крайней мере мучился он недолго. Дэнни упал с качелей в мае. Первые пурпурные пятна – саркома Капоши – появились в сентябре, как раз перед его днем рождения. А умер он 18 марта 1991 года. Он, может быть, и не мучился так, как некоторые, но ему тоже досталось. Да, ему сильно досталось.
   Я не имел ни малейшего представления, что такое саркома Капоши, но спрашивать не собирася. Я и так уже знал больше, чем мне бы хотелось.
   – Теперь ты понимаешь, Клайд, почему я так задержался с работой над книгой?
   Я молча кивнул.
   – Я пытался заставить себя работать. Главным образом, потому что я верил: этот воображаемый мир вылечит мою боль. Может, мне нужно было в это верить. Я пытался прийти в себя и жить дальше, но все продолжало лететь в тартарары – как будто на этом романе лежало проклятие, которое превратило меня в Иова. После смерти Дэнни моя жена впала в тяжелую депрессию. Я был так озабочен ее состоянием, что не сразу заметил какие-то красные пятнышки, проступившие у меня на ногах, животе и груди. Они ужасно чесались. Я знал, что это не СПИД, и вначале не стал обращать на них слишком много внимания. Но время шло, и мое состояние ухудшалось. У тебя когда-нибудь был лишай, Клайд? Опоясывающий лишай?
   Но прежде чем я покачал головой, он рассмеялся и шлепнул себя по лбу с видом «какой же я идиот».
   – Конечно же, не было. У тебя вообще не было ничего хуже похмелья. Лишай, дорогой мой сыщик, – это смешное название для одного очень противного хронического недуга. В моей версии Лос-Анджелеса есть неплохие лекарства для облегчения его симптомов, но мне они помогали слабо; к концу девяносто первого я весь извелся. Отчасти мои мучения происходили из-за ужасной депрессии после смерти Дэнни, но вдобавок у меня начались страшные боли и непрекращающаяся чесотка. Неплохое название для книги об исстрадавшемся писателе, как считаешь? «Агония и чесотка, или Томас Харди вступает в зрелость». – Он издал хриплый короткий смешок.
   – Как скажешь, Сэм.
   – Я скажу, что это был просто ад. Сейчас уже можно шутить и смеяться, но ко Дню Благодарения того злополучного года мне было совсем не до шуток: спал я максимум три часа в сутки, и нередко бывали такие дни, когда мне казалось, что у меня кожа сползает и хочет удрать, как какой-нибудь колобок. Скорее всего я поэтому и не замечал, что творилось с Линдой. А потом…
   Я не знал. Не мог знать… но все-таки знал.
   – Она покончила собой.
   Он кивнул.
   – В марте девяносто второго года, в годовщину смерти Денни. Больше двух лет назад.
   Одинокая слеза скатилась вниз по его морщинистой, преждевременно постаревшей щеке, и мне вдруг пришло в голову, что он старел не постепенно, а сразу. Мне было не очень приятно думать, что меня создал такой занюханный мелкий божок явно из низшей божественной лиги, но зато это многое объясняло. Мои недостатки, в первую очередь.
   – Ладно, хватит. – Его голос дрожал и от слез, и от злости. – Ближе к делу, как говорят у вас. У нас говорят «кончай базар», но это одно и то же. Я закончил роман. В тот день, когда я обнаружил Линду в постели мертвой – точно так же сегодня найдут и Глорию Деммик, – у меня уже было готово сто девяносто страниц. Я как раз дошел до того момента, когда ты выудил брата Мевис из озера Тахо. Через три дня после похорон я вернулся домой, запустил компьютер и принялся за страницу под номером сто девяносто один. Тебя это шокирует?
   – Нет.
   Я подумал, не спросить ли его, что такое компьютер, но счел за лучшее промолчать. Эта штука у него на коленях, наверное, и есть компьютер.
   – Стало быть, ты в меньшинстве. Это шокировало тех немногих друзей, которые у меня еще оставались. Причем шокировало неслабо. Родственники Линды решили, что я бесчувственный и толстокожий, как кабан-бородавочник. У меня не было сил объяснять всем и каждому, что я пытался спастись. Пошли они на хрен, как говорит наш Пеория. Я схватился за книгу, как утопающий за спасательный круг. Я схватился за тебя, Клайд. Лишай по-прежнему меня мучил, и это сильно тормозило работу… а иногда так вообще не давало работать, иначе я появился бы здесь раньше… в общем, болезнь меня задержала, но все же не остановила. Я стал поправляться – по крайней мере физически, – как раз к концу работы над книгой. Но как только я завершил роман, я опять впал в депрессию. Когда я вычитывал рукопись на предмет правки, я был в каком-то тумане. Мало что соображал. Помню только пронзительное сожаление… и боль потери… – Он посмотрел мне в глаза и спросил: – Ты хоть что-нибудь понимаешь?
   – Да.
   Я и вправду его понимал. Пусть это звучит просто дико, но я его понимал.
   – В доме оставалось еще много всяких таблеток. Мы с Линдой во многом походили на Деммиков, Клайд. Мы действительно верили в то, что химия делает нашу жизнь лучше, и пару раз я был очень близок к тому, чтобы проглотить пару горстей этой дряни. Я не думал об этом как о самоубийстве. Мне просто хотелось догнать своих. Линду и Дэнни. Догнать их, пока не поздно.
   Я кивнул. Я знал, что это такое. То же самое думал и я, когда через три дня после нашего слезного расставания с Ардис Макгилл в той же «Блондиз», я нашел ее в этой душной мансарде с аккуратненькой синей дырочкой посреди лба. Только разница была в том, что на самом деле ее убил Сэм Лэндри, обставив это поганое дельце при помощи некоей умозрительной пули у себя в голове. Да, именно он и никто другой. В моем мире Сэм Лэндри – этот усталый человек в дурацких джинсовых штанах – отвечал за все. Мысль, конечно, бредовая. Совершенно бредовая… но с каждой секундой она становилась все более здравой.
   Я обнаружил в себе достаточно сил, чтобы развернуть вращающееся кресло и посмотреть в окно. То, что я там увидел, почему-то не слишком меня удивило: Сансет-бульвар и все вокруг замерло. Машины, автобусы, пешеходы – все остановилось. За окном был не город в движении, а фотоснимок города. А почему бы и нет? Сейчас создателю этого мира было не до того, чтобы как-то оживлять свое творение. Он все еще был в плену собственной боли и горя. Черт возьми, мне еще повезло, что я сам мог хотя бы дышать.
   – Так что же случилось? – спросил я. – Как ты сюда попал, Сэм? Можно мне тебя так называть? Ты не против?
   – Нет, я не против. Но я тебе ничего особенного не скажу, потому что и сам не знаю. Я знаю только, что каждый раз, думая о таблетках, я вспоминал про тебя. Если конкретно, я думал: «Клайд Амни никогда бы такого не сделал, он бы высмеял всякого, кто так поступит. Он бы назвал это путем наименьшего сопротивления. Путем для трусов».
   Я поразмыслил, решил, что это похоже на правду, и кивнул. Для человека, умирающего от неизлечимой болезни – типа рака Вернона или этого мерзкого вируса, который убил сына Лэндри, – я еще сделал бы исключение. Но добровольно откинуть копыта только потому, что у тебя депрессия… нет, это действительно для слабаков.
   – Потом я стал думать: «Но кто такой этот Клайд Амни? Вымышленный персонаж… герой твоих книг. Ты его сам придумал». Но так продолжалось недолго. Только непробиваемые тупицы – в основном политики и адвокаты – насмехаются над фантазией и считают, что вещь не может быть реальной, если ее нельзя выкурить, или пощупать, или погладить, или трахнуть, в конце концов. Они насмехаются потому, что у самих у них воображение напрочь отсутствует, и они просто не чувствуют его силы. А я ее чувствовал. Еще бы не чувствовать – оно меня кормит и поит последние десять лет, это самое воображение. И в то же время я знал, что не смогу жить в том мире, который я называл «реальным». А под словом «реальный» мы все, кажется, подразумеваем «единственный». Мне было ясно, что есть только одно место, куда можно уйти и встретить теплый прием, и только один человек, которым я могу стать, если туда попаду. Место – вот этот самый Лос-Анджелес тридцатых годов. Человек – ты. Клайд Амни.
   Я услышал слабое жужжание, исходившее из его пластиковой машинки, но не повернулся к нему.
   Отчасти – потому что боялся.
   Отчасти – потому что уже и не знал, смогу ли.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация