А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Крауч-Энд (сборник)" (страница 16)

   III. О малярах и песо

   Запах свежей краски ударил мне в нос, забивая все остальные запахи: и сигарет Вернона, и подмышек Билла Таггла. Двое рабочих в заляпанных краской робах возились у стенки рядом с дверью в мой офис. Они закрыли пол специальной прорезиненной тканью, чтобы не закапать его краской. Инструменты их ремесла были расставлены и разложены по всей длине этого «коврика»: банки с краской, кисти, растворители и олифа. Присутствовали и две стремянки, которые обрамляли рабочее пространство по типу недоделанных книжных полок. Меня подмывало пробежаться по коридору, расшвыривая по пути все это барахло. Кто, вообще, дал им право закрашивать эти старые темные стены своим сверкающим святотатственным белым? Выкинуть их отсюда, к чертовой матери…
   Но я, разумеется, ничего такого не сделал. Я лишь подошел к тому из рабочих, который по виду тянул на двухзначную цифру в коэффициенте умственного развития, и вежливо полюбопытствовал, что он тут делает со своим дружком-чайником. Он обернулся ко мне и смерил меня долгим взглядом.
   – Хрен чешем, не видишь? Я меряю пальцами глубину Мисс Америки, а Чик работает над разогревом чувств Бетти Грейбл.
   Ну все. Мое терпение лопнуло. Достали они меня… и маляры эти чертовы, и вообще все достало. Я просунул руку в подмышку этому умнику и надавил пальцами на скрытый там хитрый, особенно болезненный нерв. Маляр заорал благим матом и выронил кисть. Его напарник бросил на меня перепуганный взгляд и отступил назад. От греха подальше.
   – Если ты только попробуешь смыться без моего разрешения, – прорычал я, – я тут найду самую длинную кисть и засуну ее тебе в задницу, причем так глубоко, что вытаскивать надо будет спиннингом. Ты мне на слово поверишь или хочешь убедиться?
   Он замер на месте и принялся лихорадочно озираться в поисках помощи. Но помощи ждать было неоткуда. Разве что Кэнди выскочит в коридор – поинтересоваться, в чем дело. Но дверь моего офиса оставалась плотно закрытой. Я опять повернулся к умнику, которого держал «за живое».
   – Послушай, дружище. Я тебе задал простой вопрос. Какого черта вы здесь делаете? Ты мне ответишь, или хочешь еще разок всхрюкнуть?
   Я легонько сжал пальцы, просто чтобы освежить ему память. Он опять заорал.
   – Коридор красим! Сам, что ли, не видишь?
   Я-то видел. Но даже будь я слепым, я бы почувствовал запах. А так я и видел, и обонял – и то, что я видел и обонял, меня дико бесило. Коридор нельзя было красить, и особенно – в этот сверкающий белый цвет. Здесь должно быть темно и тускло, и пахнуть должно пылью и воспоминаниями, а не свеженькой краской. Все началось с непривычного молчания Деммиков… я не знаю, что именно началось, но оно становилось все хуже и хуже. Я был зол как черт, и этому несчастному работяге пришлось испытать мою злость на себе. Вдобавок мне было еще и страшно, но я хорошо научился скрывать свой страх. Впрочем, так и должно быть, если ты зарабатываешь на хлеб умом в голове и пушкой в кобуре.
   – И кто вас сюда послал, двух дубин?
   – Наш шеф! – Он посмотрел на меня, как на трехнутого. – Мы работаем в «Челлис: маляры на заказ», что на улице Ван-Ньюи. Шефа зовут Хэп Корриган. А если тебе надо знать, кто нашу компашку нанял, то спроси Хэ…
   – Владелец нанял, – тихо проговорил второй маляр. – Владелец этого здания. Сэмюэл Лэндри его зовут.
   Я покопался в памяти, пытаясь связать имя Сэмюэла Лэндри с тем, что я знал про Фулвайдер-билдинг, но ничего конструктивного не надумал. Это имя вообще ни с чем не вязалось… хотя какие-то ассоциации оно у меня вызывало, но смутные и непонятные. Что-то брезжило на краешке сознания, как звон церковного колокола, разносящийся далеко в утреннем тумане.
   – Все ты врешь, – сказал я, но без нажима. Просто надо было хоть что-то сказать.
   – Позвоните шефу, – предложил второй маляр. Вот оно, лишнее подтверждение, что первое впечатление может быть обманчивым: парень, видимо, был посмышленее своего напарника. Он залез внутрь своего грязного, заляпанного краской комбинезона и вытащил визитную карточку.
   Я отмахнулся от нее, внезапно почувствовав, как на меня навалилась усталость и какое-то опустошение.
   – Ну кому, Христа ради, понадобилось здесь все перекрашивать?
   Вопрос был риторическим, но маляр, предлагавший мне карточку, все равно высказался в том смысле, что теперь в коридоре будет светлее.
   – Разве нет? – осторожно спросил он.
   – Сынок. – Я шагнул к нему. – У твоей мамы были нормальные живые дети, или ты у нее один такой – жертва аборта?
   – Эй, ладно-ладно, – пробормотал он, отступая назад. Я проследил за его испуганным взглядом и увидел свои угрожающе сжатые кулаки. Усилием воли я их разжал, но его это, кажется, не успокоило. И я его понимаю. – Вам что-то не нравится, и вы высказали свое слово, громко и внятно. Но я человек подневольный. Шеф мне приказывает – я делаю, правильно? Таков порядок, по-моему.
   Он бросил быстрый взгляд на своего напарника и опять поднял глаза на меня. Но я знал этот взгляд. При моей-то работе я видел такое не раз. Этого парня лучше не трогать, говорил этот взгляд. Его лучше не злить. А то он бесноватый какой-то.
   – Я вот о чем, у меня же жена и ребенок, их кормить надо, – продолжил второй. – А сейчас ведь Депрессия, сами знаете.
   Я смутился. Злость мигом потухла, как костер в сильный ливень. У нас что, и вправду Депрессия? Какая еще Депрессия?
   – Да, я знаю, – пробормотал я, хотя понятия не имел, о чем речь. – Ладно, ребята, проехали и забыли, ага?
   – Ага, – с готовностью согласились маляры. Тот, кого я ошибочно принял за не совсем законченного идиота, ковырял левой рукой в правой подмышке, пытаясь успокоить болезненный нерв. Я мог бы ему подсказать, чтобы он зря не мучился – еще час-полтора, и само все пройдет, – но мне уже не хотелось с ними разговаривать. Вообще ни с кем разговаривать не хотелось, включая прелестницу Кэнди Кейн, чей томный взгляд с поволокой и знойные изгибы не раз повергали к ее стопам прожженных уличных забияк. Мне хотелось лишь одного: прошмыгнуть через приемную и побыстрее проникнуть к себе в кабинет. Там в нижнем левом ящике стола у меня была припасена бутылка ржаного виски, а сейчас мне бы очень не помешало выпить.
   Я направился к стеклянной двери с «морозным» узором, на которой висела табличка: «КЛАИД АМНИ. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ», – едва сдерживая навязчивое желание все-таки наподдать ногой по банке «Устрично-белой краски Датч-Бой». Просто хотелось проверить, смогу ли я запулить ее через окно в конце коридора, так чтобы она влепилась в пожарную лестницу. Уже взявшись за дверную ручку, я, пораженный внезапной мыслью, повернулся обратно к малярам… но медленно, чтобы они не подумали, что меня обуял очередной приступ кровожадной злости. К тому же я опасался, что если я обернусь слишком быстро, то успею заметить, как они ухмыляются друг другу и крутят пальцами у виска – идиотский жест, которому мы все научились в школе.
   Они не крутили пальцами, но взгляда с меня не сводили. Тот, что поумнее, старался держаться поближе к двери с надписью «ВЫХОД». Внезапно мне захотелось им объяснить, что я, в сущности, не такой уж и плохой парень и что некоторые – в том числе несколько благодарных клиентов и по крайней мере одна бывшая жена – считают меня чуть ли не героем. Но подобные вещи о себе говорить не принято, и уж тем более – в разговоре с такой вот парочкой клоунов.
   – Спокойно, ребята. Я вас не съем. И даже не покусаю. Просто хочу спросить.
   Они немного расслабились. Но только чуть-чуть.
   – Валяй, – сказал маляр Номер Два.
   – Вы когда-нибудь ставили деньги на циферки в Тихуане?
   – La loteria? – спросил Номер Один.
   – Твое знание испанского поражает своей глубиной. Да. Именно la loteria.
   Номер Один покачал головой.
   – Мексиканские розыгрыши и мексиканские бордели – это для мудаков.
   «Вот поэтому я тебя и спросил», – подумал я про себя, но вслух этого не сказал.
   – И потом, – продолжал он, – ну, выиграешь ты там десять или даже двадцать тысяч песо. Подумаешь, счастье. Это что, деньги?! Полста баксов? Восемьдесят, на крайняк?
   Мама сбила лотерею в Тихуане, сказал Пеория, и мне сразу же показалось, что здесь что-то не то. Сорок штук баксов… Дядя Фред вчера съездил и приволок деньги. В седельной сумке привез, на своем мотоцикле!
   – Ну да, – сказал я, – что-то в этом районе. И они всегда так выплачивают? В песо?
   Он опять посмотрел на меня как на умалишенного, но потом вспомнил, что я и вправду малость того, и подправил лицо.
   – Ну… да. Это же мексиканская лотерея. В долларах они не платят…
   – Да, действительно, – пробормотал я, представив худое, раскрасневшееся лицо Пеории, когда он говорил: Их разложили по всей маминой кровати! Сорок гребаных тыщ!
   Но откуда слепому мальчишке знать, сколько там было денег… и что это вообще были деньги?! Ответ напрашивался сам собой: неоткуда ему знать. Но даже слепой пацан должен знать, что в la loteria выигрыш выплачивают в песо, а не в долларах, и что сорок тысяч долларов в мексиканской валюте при всем желании не впихнешь в седельную сумку мотоцикла. Чтобы вывезти всю капусту, его дяде понадобился бы как минимум мусоровоз.
   В общем, путаница еще та.
   – Спасибо. – Я открыл дверь и вошел в свой офис.
   К вящей радости всех троих.

   IV. Последний клиент Амни

   – Кэнди, птичка моя, я никого не хочу видеть, никаких де…
   Я умолк на полуслове. В приемной было пусто. Рабочий стол Кэнди в углу казался каким-то неестественно голым, и через пару секунд я сообразил почему: пластмассовое корытце для входящей и исходящей корреспонденции было заброшено в мусорную корзину, а неизменные фотографии Эррола Флинна и Уильяма Пауэлла исчезли. И ее «Филко»[18] тоже. Узкое синее креслице – очень удобное приспособление для демонстрации роскошных ножек, а уж Кэнди было что показать, – пустовало.
   Я снова уставился на корытце для бумаг, которое торчало из корзины, как нос тонущего корабля, и у меня екнуло сердце. Что если здесь кто-то был… перерыл все бумаги, похитил Кэнди… Иными словами, а вдруг это было дело?! Сейчас я бы с радостью занялся любым делом, даже если бы это подразумевало, что какой-то подонок увез Кэнди черт знает куда и в данный момент связывает мою птичку… особенно тщательно поправляя веревку на ее шикарной упругой груди. Сейчас меня привлекал любой выход из всех этих хитросплетений, которые запутывались все сильнее.
   Но было одно небольшое «но»: никаких следов погрома не наблюдалось. Да, лоток для бумаг валялся в мусорной корзине, но это еще не значит, что здесь побывал злоумышленник. На самом деле это больше похоже на…
   На столе лежал только один предмет – строго по центру. Белый конверт. Мне стоило только взглянуть на него, как меня охватило дурное предчувствие. Но я все равно подошел – ноги как будто сами пронесли меня через комнату – и взял его со стола. Для меня не явилось сюрпризом, когда я увидел плавные росчерки и завитки почерка Кэнди. Просто еще одна малоприятная составляющая этого долгого малоприятного утра.
   Я разорвал конверт, и мне в руки выпал один листок, выдранный из блокнота.
...
   Дорогой Клайд!
   Мне надоели твои нелепые детские шуточки и издевательства надо мной, и я устала от твоих идиотских насмешек над моим именем. Жизнь коротка, и жалко тратить ее на разведенного детектива преклонного возраста с вечно нечищенными зубами. У тебя есть свои плюсы, Клайд, но их значительно меньше, чем минусов. И особенно после того, как ты запил горькую.
   Сделай себе приятное и повзрослей, наконец.
   Всегда твоя,
Арлин Кейн.
...
   P.S. Я еду к маме в Айдахо. И не пытайся со мной связаться.
   Еще секунду-другую я подержал записку, не веря своим глазам, а потом бросил ее на стол. Пока я смотрел на листок, порхавший в мусорную корзину, у меня в голове крутилась одна фраза: Я устала от твоих идиотских насмешек над моим именем. А разве я знал, что ее звали Арлин, а не Кэнди Кейн? Кейн-Конфетка. Пока записка летела в корзину – а летела она, кажется, бесконечно, – я порылся в памяти и снова сказал себе честно и искренне: Нет. Ее всегда звали Кэнди, и да – я частенько шутил по этому поводу. И если мы после этого малость дурачились в плане легкого безобидного флирта на рабочем месте, ну так и что с того? Ей это нравилось. Мне тоже…
   Ей нравилось? Ты уверен? – ехидно ввернул внутренний голос. Ей правда нравилось, или это еще одна сказка из тех, которыми ты себя тешил все эти годы?
   Я попытался заткнуть этот голос, и мне удалось – со второй или третьей попытки, – но ему на смену пришел еще менее приятный голос. Дрожащий от злости голос Пеории Смита. И мне больше не нужно изображать бурную радость всякий раз, когда какой-нибудь пижон оставит мне пять центов сверху, вот что сказал этот голос. Вы что, не ловите новость, мистер Амни?
   – Заткнись, малыш, – сказал я пустой комнате. – Ты явно не Гэбриел Хиттер. – Я отвернулся от стола Кэнди, и вдруг у меня перед глазами поплыли лица. Они растянулись длинной вереницей, как какой-то безумный оркестр, марширующий прямо из ада: Джордж и Глория Деммики, Пеория Смит, Билл Таггл, Вернон Клейн, шикарная блондинка по имени Арлин Кейн… и даже двое тупиц-маляров.
   В общем, путаница еще та.
   Понурив голову, я поплелся к себе в кабинет. Плотно закрыл за собой дверь и уселся за стол. Приглушенный уличный шум доносился ко мне из-за закрытых окон. Я подумал, что для любого нормального человека это утро по-прежнему остается прекрасным и идеальным – таким идеальным, что впору метить его знаком качества, – но для меня яркий свет дня померк… и внутри и снаружи. Я вспомнил про выпивку в нижнем ящике, но после всего, что случилось, мне было лень даже нагнуться, чтобы достать бутылку. Даже такая вот малость показалась мне вдруг непосильным трудом. Все равно что карабкаться на Эверест в теннисных туфлях.
   Запах свежей краски проник даже в святая святых – то есть ко мне в кабинет, отделенный от коридора просторной приемной. Обычно мне нравился этот запах, но не сейчас. Сейчас это был запах всего, что пошло не так, начиная еще со вчерашнего вечера, когда Деммики не вернулись с ночной гулянки в свой «голливудский бунгало», по обыкновению перебрасываясь идиотскими шуточками, и не врубили на полную громкость музыку, и не ввергли в истерику своего бесноватого пса, который вечно визжал и лаял, когда они затевали свои разборки. Я вдруг осознал – со всей ясностью и отчетливостью, в точности так, как, по моим представлениям, приходят великие истины и откровения к тем немногим счастливцам, к кому они все же приходят, – что если бы врачам удалось вырезать опухоль, убивавшую старого лифтера из Фулвайдер-билдинг, она оказалось бы белой. Устрично-белой. И пахла бы как свежая краска «Датч-Бой».
   Эта мысль уморила меня окончательно. Я опустил голову, до боли сжимая виски ладонями, чтобы удержать ее на месте… или чтобы она не взорвалась, испачкав все стены. И когда у меня за спиной тихо открылась дверь и кто-то вошел в кабинет, я даже не обернулся. У меня просто не было сил.
   Кроме того, у меня появилось странное ощущение, что я и так знаю, кто это вошел. То есть имени я назвать бы не смог, но шаги этого человека были мне знакомы. Как и запах его одеколона, хотя я не вспомнил бы его название даже под дулом пистолета. И по очень простой причине: я его просто не знал. Такой запах попался мне первый раз в жизни. Но тогда возникает резонный вопрос: как я его узнал, если ни разу не нюхал раньше? На этот вопрос я, наверное, не отвечу. И тем не менее.
   Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что я перепугался до полусмерти. Я повидал в жизни всякое: и заряженные пистолеты в руках взбешенных мужчин – что было, ясное дело, погано, – и кинжалы в руках разъяренных женщин, что было в тысячу раз хуже; меня привязывали к колесу «паккарда», стоявшего на пути груженого состава; меня даже вышвыривали из окна, с третьего этажа. Жизнь интересная и насыщенная, ничего не скажешь, но никогда прежде я так не боялся – ничто не пугало меня сильнее, чем этот запах одеколона и мягкие шаги.
   Впечатление было такое, что голова у меня весит с полтонны, не меньше.
   – Клайд.
   Я знал этот голос. Никогда в жизни его не слышал и тем не менее знал, как свой собственный. Одно только слово, и вес моей головы подскочил ровно до тонны.
   – Убирайся отсюда, кто бы ты ни был, – выдавил я, не поднимая глаз. – Контора закрыта. – И что-то заставило меня добавить: – На ремонт.
   – Неудачный день, Клайд?
   Мне показалось, или в голосе и вправду было сочувствие? Может, и было, но от этого мне почему-то стало еще хуже. Я не знаю, кто этот урод, но я не нуждаюсь в его сочувствии. Мне что-то подсказывало, что его симпатия гораздо опаснее его ненависти.
   – Нормальный день, – процедил я сквозь зубы, поддерживая руками свою больную тяжелую голову и упорно глядя на ватман, покрывавший крышку стола. В ее верхнем левом углу был телефон Мевис Вельд. Я перечитывал номер снова и снова: БЕверли 6—4214. Мне показалось, что это удачная мысль – зацепиться взглядом за ватман. Я не знал, кто этот человек, но одно знал точно: я не хочу его видеть. В этом – если больше ни в чем – я был уверен на сто процентов.
   – По-моему, ты немного… неискренен, скажем так, – произнес голос с мягким укором, и в нем действительно было сочувствие; от этих слов мой желудок скрутило. Ощущение было такое, что внутри у меня судорожно сжался кулак, пропитанный кислотой. Посетитель уселся на стул, скрипнувший под его тяжестью.
   – Я не совсем понял, что вы имели в виду, но ладно, спорить не буду, – выдавил я. – А теперь, когда мы пришли к соглашению, почему бы вам, уважаемый, не подняться со стула и не дернуть отсюда сейчас же? Сегодня мне хочется взять больничный, и я могу это сделать без всяких анализов, потому что я босс. Хорошо быть боссом?
   – Вполне. Посмотри на меня, Клайд.
   У меня все внутри сжалось, сердце, как говорится, пропустило один удар, но головы я не поднял. Я по-прежнему сидел, тупо глядя на БЕверли 6—4214, и даже поймал себя на интересной мысли. Я вдруг подумал, что Мевис Вельд мало и всех кругов ада. А когда я заговорил, мой голос был ровным и твердым. Я сам удивился такому спокойствию, но и преисполнился искренней благодарности.
   – На самом деле я могу взять больничный на целый год. Поеду в Кармель, например. Буду сидеть на палубе с журнальчиком на коленях и смотреть, как в гавань прибывают большие корабли с Гавайев.
   – Посмотри на меня.
   Я нехотя поднял голову. Как будто меня что-то заставило. Он сидел прямо напротив, на том же самом стуле, где когда-то сидели и Мевис, и Ардис Макгилл, и Большой Том Хэтфилд. Даже Вернон Клейн однажды сидел тут, на этом стуле, когда принес фотографии своей дочки, одетой только в обкуренную блаженную улыбку и костюм Евы. И вот теперь там сидел и он. У него на лице все еще сохранился калифорнийский загар, и это лицо я уже видел раньше. В последний раз – меньше часа назад, когда я скреб его бритвой перед зеркалом в собственной ванной.
   Выражение симпатии в его глазах – в моих глазах – повергло меня в состояние тихого шока. Я в жизни не видел таких страшных глаз. А когда он протянул мне руку – мою руку, – мне вдруг отчаянно захотелось развернуться в кресле, вскочить на ноги и бежать без оглядки прямо в окно. На седьмом этаже, между прочим. Может, я бы и поддался этому искушению, не будь я настольно растерян и потрясен. Да что потрясен?! Раздавлен… Я миллион раз читал это слово – любимое словечко авторов бульварного чтива, плохоньких детективов и слезливо-сопливых романов, – но что оно значит, прочувствовал только сейчас.
   Внезапно в офисе потемнело. Утро было на редкость ясное, в этом я мог бы поклясться, но невесть откуда взявшееся облако заслонило солнце. Человек, сидевший напротив, был старше меня лет на десять, по меньшей мере, если и вовсе на пятнадцать. Его волосы были совсем седыми, мои – практически черными, но это не отменяло простого факта: не важно, как он себя называет и на сколько лет выглядит, он – это я. Разве мне не показалось, что его голос звучит знакомо? Ну да, все правильно. Когда вы слушаете свой собственный голос в записи – то есть со стороны, – он тоже звучит знакомо, но все же немного не так, как у вас в голове.
   Он поднял со стола мою вялую ладонь, пожал ее с живостью агента по продаже недвижимости, который почуял возможность как следует поживиться, и уронил обратно. Рука безвольно шлепнулась на картонку, накрыв телефон Мевис Вельд. Когда я поднял пальцы, я увидел, что номер исчез. И вообще все номера, нацарапанные на бумаге более чем за год, исчезли. Подкладка была чиста, как… ну, как совесть истового баптиста.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация