А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "У нас убивают по вторникам (сборник)" (страница 1)

   Алексей Иванович Слаповский
   У нас убивают по вторникам

   У нас убивают по вторникам

   Произошло это в году не то 2011-м, не то в 2021-м.
   Неважно.
   Главное – это было.
   То есть я, конечно, подстрахуюсь и заявлю, что все персонажи и события вымышленные, вот прямо сейчас и заявляю: все персонажи и события вымышленные, ничего этого на самом деле не было, но мы-то с вами знаем – было, да еще как.
   Или в газетах очень правильно пишут: «мнение редакции может не совпадать с точкой зрения авторов». На всякий случай.
   Поэтому дополнительно оговариваюсь: мнение автора может не совпадать с его точкой зрения. И будущих продюсеров, режиссера и других членов творческой группы тоже попрошу обозначить в титрах: дескать, если мы так думаем, то это не значит, что мы так считаем.
   Но хватит предисловий.

   Итак, представьте: идет заседание то ли министерства, то ли ведомства, то ли вообще правительства, это детали, существенность в том, что на данном заседании обсуждаются важные вопросы государственного масштаба.
   Впрочем, пока ничего не обсуждается.
   Председательствующий Капотин в мертвой тишине, хмурясь, просматривает какой-то доклад.
   Чиновники не смеют даже переглядываться, а если и делают это, то украдкой.
   Жарко, со всех течет пот.
   Секретари и помощники, что сидят на стульях по периметру стен, тоже потеют.
   Потеют приглашенные журналисты с блокнотами, камерами и микрофонами.
   Люди из обслуживающего персонала, неприметные, в одинаковых костюмах, тоже потеют и переминаются.
   Вот один из чиновников глянул на того, кто стоит у двери, умоляюще показал глазами вверх. Тот украдкой достал пульт, нажал на кнопку, чтобы прибавить холода.
   Кондиционер зашумел.
   Капотин поднимает голову и смотрит сначала на кондиционер, затем на человека с пультом. Тот сразу же убрал звук и, соответственно, холод.
   Один из чиновников с ужасом смотрит на коллегу напротив. У того сейчас сорвется с подбородка огромная капля пота, но он не замечает. Чиновник хочет сказать ему, приставляет ладонь ко рту, чтобы шепнуть, но не успевает: капля срывается, падает в стакан с водой. Брызги во все стороны, оглушительный бульк. Чиновники и Капотин смотрят на провинившегося. Тот хватает платок и вытирает лицо.
   И опять тишина.
   В этой тишине Капотин переворачивает страницу.
   Звук такой, какой услышал бы Гулливер в стране гигантов, если бы рядом с ним перевернули страницу книги, размером с футбольное поле.
   Наконец Капотин нарушает тишину. Он говорит мягким, но укоризненным голосом.
   – Ну что это такое, Деляев? Опять в прошлом месяце взял полтора миллиона из фонда социальной помощи?
   Деляев хочет встать, но Капотин делает знак: отвечай сидя.
   Тот бормочет:
   – В связи с мероприятиями по улучшению работы по улучшению контактов с общественно значимыми организациями…
   Капотин морщится:
   – Перестань, тут все свои. Опять, что ли, дом строишь?
   – Для младшей дочери, – признается, потупясь, Деляев.
   – А сколько ей?
   – Восемнадцать уже. Тесновато нам стало…
   – Где строишь? – интересуется Капотин.
   – Ипатовка, двенадцать километров от окружной.
   – Знаю, место хорошее, – одобрительно кивает Капотин. – Позови на новоселье. Я слышал, дочка красивая у тебя.
   Капотин улыбается, Деляев тоже улыбается.
   Но Капотин построжал – и у Деляева тут же стало такое лицо, будто он с детства ни разу не улыбался и даже не знает, как это делается.
   – Все равно, имей совесть, Деляев, – продолжает Капотин. – В этом месяце очередь из фонда брать Субботину. Вы уж хоть какой-нибудь порядок соблюдайте. А то ты взял, ему не досталось, он будет в претензии.
   – Да я тоже взял, – успокаивает Капотина Субботин.
   – И чем ты гордишься?
   – Я не горжусь, просто – констатирую факт.
   – Нет, ты гордишься, – Капотин начинает сердиться. – Нельзя так, коллеги. Воруете, я знаю, и все знают. Но, во-первых, воруйте все-таки в порядке очередности, во-вторых, не так нагло, в-третьих, надо же иметь эту, как ее…
   – Совесть, – подсказывает Переметнов, руководитель отдела по связям со СМИ.
   – Спасибо. Вот именно – совесть. Я не призываю ее все время применять и демонстрировать, но, повторяю, иметь ее надо. Вещь не лишняя все-таки. К нам гости приезжают зарубежные… Журналисты вон стоят, как волки, следят, заразы… Чтобы, если попросят ее показать, эту… Опять забыл…
   – Совесть.
   – Да. Она чтобы была в наличии!
   И опять Капотин изучает доклад.
   – Ну вот, та же картина. Лучшенко у газовиков десять миллионов отжал, Зимянин в Монако землю купил, Рахманович третью яхту океанскую меняет.
   – На свои деньги, – возражает Рахманович.
   – Ничего у тебя своего нет – и ты это знаешь! – с ноткой суровости отвечает Капотин. – Или вот – товарищ генерал Пробышев откатил целых двенадцать миллионов у Нижневерховского оборонного завода. Не много?
   – Половину для вас, Павел Савлович, – торопится оправдаться товарищ генерал Пробышев.
   – А мне оно надо? Ты вот финансиста нашего спроси. Манин, скажи ему – деньги зачем?
   Манин застигнут врасплох, не сразу может сообразить.
   – Ну… Инвестиции… Вклады… Кредиты… Финансовая система…
   – А попроще?
   – Деньги нужны… Чтобы все было!
   – Вот. Чтобы все было. А у меня и так все есть.
   Капотин опять листает доклад и с неудовольствием отбрасывает его.
   – Зарвались вы, ребята. Вы как хотите, но что-то надо делать.
   – Сажать нас надо, – сокрушенно советует кто-то из чиновников.
   – Тогда уж всех. А кто работать будет? – задает Капотин риторический вопрос.
   Молчат. Думают.
   Заметим, пока они думают, что никакой фантасмагорией тут и не пахнет. Всё похоже на заурядное производственное совещание. И голоса заурядны, и лица, и сами слова. И то, что сейчас предложит товарищ генерал Пробышев, прозвучит вполне буднично: так затурканный прораб в строительном вагончике, чтобы ублажить начальство, спешит выдвинуть деловую идею, доказывающую его если не рвение, то сообразительность.
   Он предлагает:
   – Убить, может, кого-нибудь?
   – А что? Может, и подействует, – соглашается Капотин.
   – У вас, силовиков, один разговор – убить, – шипит Манин. – А если тебя убить?
   – Меня нельзя.
   – Это почему? – удивляется Капотин.
   – Да не люблю я этого. Не нравится как-то. Ерунда какая-то – жил, жил и вдруг мертвый. Неприятно.
   – Все равно когда-нибудь помрешь, – стращает Лучшенко.
   – Но не сейчас же.
   – У нас смертная казнь отменена, – напоминает собравшимся юрист Рубак.
   – Никто не говорит – казнить, предложение – убить, – как ребенку, разъясняет ему Капотин. – Криминальное, скажем так, убийство. На почве, к примеру, коммерческой деятельности.
   – Политическое лучше, – осмеливается возразить товарищ генерал Пробышев.
   – Почему?
   – У нас давно ни одного приличного политического убийства не было. Уже обвиняют, что мы всю оппозицию уничтожили. Пусть знают, что она еще есть.
   – Воя не оберешься. Хотя можно так: убийство будет криминальное, но пусть думают, что на политической почве. Товарищ генерал Пробышев проведет расследование и найдет виновных. А то давненько ты никого не находил.
   – Я находил и нахожу! – обижается Пробышев. – Но к ним не подступишься – то депутатская неприкосновенность, то такую взятку дают, что совестно отказываться. А то вообще свои. Рубак вон за год троих человек замочил.
   – А я что, для удовольствия их замочил? – возмущается Рубак. – Я для дела! Согласились бы по-хорошему – я бы их пальцем не тронул. Я что, убийца по-вашему?
   – Хватит пререкаться! – поднимает руку Капотин. – Суть в чем? Надо кого-нибудь из нас убить, чтобы другим стало хоть чуть-чуть страшнее. И вообще – бардак в этом деле полный. Кто кого хочет, тот того и убивает. Да еще ответственность на себя берут. Обидно даже – в прошлом году мы журналиста Зажигаева убили, а правые либералы приписали это себе. Всё должно быть под контролем, все должны видеть, что у нас сильное государство и без его ведома ничего не происходит. Теперь надо решить – кого.
   – Может, проголосуем? – предлагает Переметнов.
   – Тайно! – тут же уточняет Манин.
   – Не тайно и не явно, – отвергает Капотин. – Лучше жребий кинуть. Я могу, конечно, и сам назначить…
   – Жребий! Жребий! Жребий! – тут же раздаются голоса.
   Пробышев дает для этого дела свою генеральскую фуражку.
   И вот Капотин уже держит в руках фуражку и встряхивает ее.
   – Все бумажечки пустые, одна с крестиком, – говорит он. – Моей фамилии нет, потому что я вам отец родной. Или кто-то не согласен?
   Молчат. Все согласны.
   – Ну? Кто первый? – Капотин подставляет фуражку.
   Пауза.
   – Чем больше листков, тем меньше вероятность, – решается Манин.
   И тянет листок. Разворачивает. Пусто.
   Все бросаются тащить, ободренные его словами и примером.
   И все взяли свои жребии, и все с радостью рассматривают пустые листки. Но у кого же крестик?
   И тут все обращают внимание на Быстрова. Невысокий человек с неприметной внешностью. Он стоит, крепко сжав свою бумажку в кулаке.
   – Быстров, покажи! – требует Пробышев.
   Но тот в ступоре. Смотрит перед собой остекленевшими глазами.
   Пробышев пытается разжать его кулак.
   – Маленький, а жилистый! – удивляется он.
   Пробышеву помогают.
   Быстров не сопротивляется, но и не помогает. Он даже сам с удивлением смотрит на свой кулак, будто на посторонний: что это с ним?
   Наконец кулак разжат и бумажка, как и ожидалось, оказывается с крестиком.
   Крестик одновременно и страшный, и какой-то кривоватый, школьнический.
   – Вариант неплохой, – говорит Капотин. – Ты, Быстров, у нас сидишь на культуре, а на культуру кого угодно можно посадить, ума много не надо. Но фигура все-таки заметная.
   – За что?.. – шепчет Быстров пересохшими губами. И шмыгает носом – у него насморк.
   – Не понял? – вслушивается Капотин.
   – За что? Я ничего не сделал! Я даже не ворую!
   – Правда, что ли? – не верит Капотин. – А почему?
   – Нечего украсть, Павел Савлович! Нет доступа ни к каким финансам!
   Капотин обращается к Пробышеву:
   – Твоя недоработка, мог бы чего-нибудь ему подсунуть.
   – Компромат найдем, если надо.
   – Значит, мы удачно на тебя попали, – объясняет Капотин Быстрову. – А то ерунда получается: у нас каждый в чем-то замешан, это гарантирует взаимную безопасность. И рад бы кого-нибудь сдать, но знаешь, что и он тебя сдать может. А ты один у нас получился в белом фраке. Нехорошо.
   – Я исправлюсь! – обещает Быстров. – Сегодня же возьму какую-нибудь взятку… За что-нибудь… Или деньги растрачу государственные.
   – Извини, поздно. Да ты не волнуйся, мы о твоей семье позаботимся. А тебя, если хочешь, на Ваганьковском похороним. Может, ты вообще против? То есть против нас? Против меня лично? Скажи, не бойся.
   – Я не против…
   – Тогда о чем говорить? Журналисты, включайте камеры!

   Тем же вечером диктор в телевизоре сообщает деловитым, заурядным голосом после перечисления важных международных и внутренних событий:
   – На сегодняшнем заседании было принято решение убить руководителя департаменты культуры Вадима Михайловича Быстрова. Заявлено при этом, что убийство будет совершено криминальным образом на почве коммерческой деятельности, которой у Быстрова нет, но по политическим мотивам. Осуществление и расследование убийства берет на себя ведомство товарища генерала Пробышева, но оно не будет иметь к этому никакого отношения.
   На экране возникает Пробышев. Он вещает:
   – Хотя мы тут ни при чем, но могу сказать, что в любом случае мы исходим не из соображений необходимости, а из принципа целесообразности…

   Программу вечерних новостей смотрит вся страна, и везде реагируют по-разному.
   Людям посторонним это, конечно, совсем неинтересно.
   Хотя и они иногда высказывают мнение.
   Вот где-то в глубинке сидят два соседа-приятеля, выпивают. Один уронил кружок колбасы под стол и, поднимая его, не расслышал:
   – Кого убить хотят?
   – Быстрова.
   – А это кто?
   – Черт его знает. Типа министр.
   – Давно пора их все поубивать. Грабят народ. Твое здоровье.
   – Твое здоровье.
   Выпили. Оба одновременно икнули. Рассмеялись этому приятному совпадению.
   Или: лежит в деревенском доме бабушка ста с лишним лет, смотрит в телевизор, почти ничего уже не понимая, но непроизвольно бормочет:
   – И примкнувший к ним…
   – Чего ты там бормочешь? – кричит ее глухая восьмидесятилетняя дочка.
   – Заплясали, загудели провода, мы такого не видали никогда, – отвечает мать.
   Шестидесятилетняя внучка, тоже тугоухая, кричит:
   – Ничего не понимаете, старые!
   – А ты чего поняла? – обижается дочь.
   – Все!
   – А что все-то?
   Внучка молчит, не сознается. Вернее, не хочет признать, что она сама ничего не поняла.

   Но то люди дальние, а каково близким?
   Сейчас узнаем, каково близким.
   Восемнадцатилетняя дочь Быстрова Настя, услышав новость, кричит матери, которая на кухне:
   – Мам, иди сюда, про папу говорят! Да быстрее!
   – А что? – входит мать.
   – Папу убить решили.
   Мать ахает, но тут же говорит:
   – Предупреждала я его: не лезь ты на это место! Славы человеку захотелось!

   А вот младший брат Быстрова, Владимир, и его жена Надежда. Жена смотрит телевизор, а Владимир сидит в кресле под торшером возле книжных полок во всю стену. Читает.
   – Ты слышал? – спрашивает Надежда.
   – Выкину я этот зомбоящик. Добил он остатки интеллигенции, – морщится Быстров-младший.
   – Брата твоего убить хотят!
   – Серьезно? Надо же… Нет, но с ним-то, наверно, согласовали?
   Владимир пожимает плечами, он растерян. Он не знает, как к этому отнестись.
   А в телевизоре сам виновник, если так можно выразиться, торжества.
   Он говорит журналистам:
   – Конечно, для меня это неприятное решение. Слишком много начатых дел, хотелось бы их продолжить. С другой стороны, я понимаю, что нужны свежие кадры, новые идеи…

   Едет Быстров домой, хмуро смотрит в окно. Предчувствует: будет дома неприятный разговор.

   Так и есть: жена Светлана кормит его ужином и сокрушается:
   – Нет, но как ты мог согласиться?
   – А что я мог сделать? Ну не соглашусь, все равно убьют. Уж лучше думать, что я сам, добровольно. А то получится – как баран на бойне.
   – Да так и получилось уже!
   Быстров надкусывает котлету, и лицо его вдруг становится очень грустным, как будто он только сейчас по-настоящему огорчился.
   – Что, пересолила? – тревожится Светлана.
   – Наоборот.
   – Ну, Вадик, на тебя сроду не угодишь!
   – Да ничего, я сам…
   Быстров сыплет на котлету соль из солонки. У солонки отлетает крышка, соль высыпается.
   – Плохая примета! – пугается Светлана.
   В кухню входит Настя. Обращается к отцу:
   – Привет, машину дашь на пару часов?
   – А кто мне крыло вчера помял?
   – Купили бы мне свою собственную, я бы мяла что хотела! – оправдывается Настя, не чувствуя за собой вины. – У всех уже машины есть, одна я как золушка.
   – Ничего, – утешает отец. – Скоро моя машина твоей станет. Навсегда.
   – Правда? – радуется Настя.
   Светлана одергивает ее:
   – Ты разве не знаешь, что нас ждет?
   – Почему нас. Это его ждет. А он согласие дал, я правильно поняла?
   Быстров вяло кивает.
   – Так я возьму машину?
   – Бери.
   Настя, счастливая, исчезает.
   – Так нельзя, – говорит Светлана. – Надо как-то бороться!
   – Как?
   – Ну не знаю… В суд подать.
   – Прецедента не было.
   – А ты создай!
   – Свет, помолчи, а? И так тошно.
   Светлана глянула на часы.
   – Ой, что же это я? Там же…
   Спешит в комнату, включает телевизор. Слышны звуки какого-то веселого шоу.
   Быстров встает, шарит по кухонным ящикам. Находит начатую пачку сигарет. Закуривает.
   Светлана кричит:
   – Вадик, опять закурил? Забыл, что тебе врач сказал? У тебя легкие!
   – Скоро не будет, – негромко говорит Быстров. – Ни легких, ни тяжелых.

   Поскольку событие хоть и не из ряда вон, но все-таки заметное, как говорят журналисты, информационный повод, Быстрова приглашают на популярную передачу «Глаз народа». Он как человек государственный, служивый, не чувствует себя вправе отказаться.
   Сидит в студии, в центре, на свету и на виду, вокруг, как на небольших футбольных трибунах, зрители.
   Выходит бойкий ведущий Соломахов, которого встречают аплодисментами.
   Он объявляет:
   – Итак, начинаем нашу программу «Глаз народа!». Итак, сегодняшняя тема – «Казнить нельзя помиловать». Итак, вот наши сегодняшние гости! – широким жестом Соломахов указывает на троих героев передачи: всхлипывающую женщину лет тридцати пяти, угрюмого мужчину лет сорока кавказской настороженной внешности и скромно утонувшего в глубоком кресле Быстрова.
   – Итак, перед нами три человека, объединенных общей проблемой – их собираются убить! – сообщает Соломахов. – Послушаем сначала их. Екатерина Лебедева, что случилось? – подсаживается он к женщине.
   – Сын убить хочет, – плачет Лебедева.
   – За что?
   – Ни за что!
   Соломахов вскакивает и голосом, предвещающим сюрприз, объявляет:
   – Итак, Екатерина Лебедева, которую хочет убить сын. Вася, сын Екатерины, присутствует в нашей студии!
   Под овации (таков формат передачи: всех встречать аплодисментами) выходит Вася, мальчик лет четырнадцати, длинный, весь какой-то членистоногий. Он идет к диванчику, на котором сидит мать. Она отодвигается.
   – Не бойсь, дура, не трону, – улыбается Вася.
   – Итак, Вася, скажи, – просит ведущий, – действительно ли ты хочешь убить свою маму?
   – А чё, прямо на всю страну показывают? – улыбается Вася, крутя головой.
   – Да, на всю страну. Так хочешь ли ты убить свою маму?
   – Ну, короче, да.
   – Что да?
   – А вы бы не убили? – гнусит Вася, впадая в раздраженный подростковый тон. – Телефон мне нормальный купить не хочет, за компьютером сидеть не разрешает, вчера с пацанами встретиться не дала, а они меня ждали!
   – Итак, ты хочешь убить свою мать за то, что она ограничивает твою свободу? – подсказывает Соломахов.
   – Нуда. И вообще, ноет все время.
   – Но она же твоя мама, Вася. Она тебя родила! – с болью в голосе восклицает ведущий.
   – А я просил?
   Соломахов, прекратив диалог, обращается к студии:
   – Итак, перед нами мама и ее сын, который хочет ее убить. Какие будут мнения?
   Микрофон берет женщина с острым лицом и сердитыми глазами:
   – Я как детский и подростковый психолог, кстати, моя новая книга уже в продаже, должна сказать, что мы относимся к детям, как к своей собственности! И вот вам результат. Мальчик не столько виноват, сколько несчастен.
   Ее перебивает растрепанная и красная дама:
   – Какая она ни есть, а она мать, и он должен материной воли слушаться! Это что же будет, если каждую мать будут убивать? Я вот сама мать и как мать скажу, что любая мать скажет то же самое: мать – это святое!

   Ей аплодируют, атмосфера накаляется, но тут, конечно, рекламная пауза.
   Зрители у телевизора смотрят увлекательные сюжеты про майонезы и стиральные порошки, а Соломахов сидит в углу, изможденный: это его четвертая запись за сегодняшний день. Тем временем редактор программы через громкоговоритель обращается к публике, призывая ее аплодировать и выступать активнее.
   – Не бойтесь прямой полемики! Если кто-то захочет подойти ближе друг к другу, не стесняйтесь, у нас это приветствуется!
   Пауза кончилась.
   – Продолжаем! – объявляет редактор.
   Соломахов, только что казавшийся тряпичной куклой, вздернулся, словно его потянул за нитки невидимый кукловод. Усталости как ни бывало, он свеж, бодр, активен, он весь в сути проблемы.
   – Итак, вторая история: перед нами Курбан Шешбешевич Аскариди, бизнесмен. Скажите, Курбан, кто и за что хочет вас убить?
   – Вот он хочет убить, – настороженный кавказец указывает на вольготно рассевшегося в кресле человека с широкими плечами и объемистым горделивым животом.
   – За что? – удивляется Соломахов.
   – Я овощ продаю, фрукт. Он подходит: дай денег. Я – за что? Ни за что, хочу. Я говорю: нет, не могу. Он говорит: тогда убью тебя. Откуда я могу ему денег дать? Налоговой дай, санпидстансыи дай, милисыи дай, спесслужбам дай. Вас много, Курбан один. А мне еще за транспорт платить, грузчик платить, склад платить…
   Ведущий перебивает:
   – Понятно, понятно! Послушаем теперь человека по кличке Бодя. Член охотнорядской преступной группировки, находится в федеральном розыске. Спасибо, Бодя, что нашли время прийти к нам!
   Публика тоже благодарит Бодю аплодисментами.
   – Так за что вы берете деньги у Курбана и за что хотите его убить? – интересуется ведущий.
   – Не вопрос, – откликается Бодя. – У него деньги есть, у нас нет. А нам надо. Общак держать, пахану новый «мерседес» купить, да мало ли. Мы люди или нет? А он уперся, как баран. Да еще скрывается, гад. Хорошо хоть, что сюда пришел. Я тебе говорил, глаза вырву? – Бодя встает и вразвалку подходит к Курбану. – Я тебе говорил, башку снесу?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация