А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "У нас убивают по вторникам (сборник)" (страница 16)

   – А я с Серегой, – поднялся Галкин, поняв, что рассказ кончился. – Посмотрю, как он там справляется.
   – Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.
   Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.
   И вдруг встрепенулась.
   – Постой, Людмила! Ты недавно рассказывала, что твой муж сыну компьютер подарил! И еще, помню, говорила, что муж тебя к одноклассникам не пустил!
   – Ну и что? Сейчас компьютеры дарить – обычное дело, дети уже с начальной школы за компьютерами сидят. А что муж не пустил, так это только раз. Настроение было плохое, вот и не пустил. А на следующий год запросто, даже сам со мной напрашивался. А ты что подумала? Что я про себя? Со мной такого быть не может. А если бы и было, я бы, извини, не рассказывала. Очень мне надо!
   Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.
   А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так неправдоподобно, как если бы о себе.
   А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.
   История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

   Знаменитость

   – У Ольги в самолетах, когда она стала работать стюардессой, особенно на международных рейсах, довольно часто попадались всякие знаменитости.
   – И у нас хватает, – сказала Маша.
   – Но реже, – опытно заметил Галкин.
   – Да. И большинство из них были люди нормальные. Хотя несколько напряженных случаев все-таки было. Один выпил лишнего, буянил, другому место у иллюминатора не досталось, в претензию впал, как дети, ей-богу, а третий вдруг молитву запел и потребовал, чтобы все тоже пели. Ну, дурь она и есть дурь, она и через блажь выходит, – высказалась Людмила почти афоризмом, помня, что в книгах это часто встречается. – А один, вы знаете его, Тощинский…
   Маша и Галкин кивнули: кто ж Тощинского не знает, большой человек, знаменитый, популярный.
   – Ему один раз сосед не понравился, будто бы тот выпил, а тот всего-то пива, тем более что в аэропорту свободно продают. Если продают – то для кого? Но Тощинский кричит, задерживает отправку самолета. Ольга хотела его урезонить, но ее другие стюардессы увели в сторону, сами стали Тощинского утешать, потом командир корабля вышел, а тот никого не слушает, охрану свою позвал, потом милицию вызвал. И добился своего, сняли человека с самолета. Я, говорит, могу вообще рейс отменить. И ведь отменил бы.
   – Самодур, – осудил Галкин.
   – Да не он самодур, а мы дураки, – возразила Людмила. – Принципиальность проявлять надо.
   – Тоже верно, – не стал спорить Галкин. – Я бы его самого с рейса снял.
   – Вот именно. Пинком под зад, – сказала Маша. И спросила: – Что дальше-то?
   Она привыкла, что рассказы Людмилы, как это всегда бывает в правильной литературе, имеют начало, развитие и конец.
   Но на этот раз литературы не вышло: больше ничего не было, тем история и кончилось.
   Однако бывают парадоксальные случаи: начатое в одном месте может закончиться в другом.
   В вагоне послышались какие-то резкие крики. Галкин, хоть был в этом вагоне гостем, но он все-таки тоже проводник и, к тому же, мужчина, он встал и пошел посмотреть, что такое. Но быстро вернулся, вошел, закрыл за собой дверь и сказал с улыбкой:
   – Вы не поверите!
   – Что? – в два голоса спросили женщины.
   – Тощинский! И опять скандалит!
   Действительно, это был депутат, член многих комитетов, известный всей стране человек – Виктор Эмильевич Тощинский. Он был в городе Саратове по важным делам и захотел уехать поездом, так как ближайший самолет только утром, а поезд вот он, вечерний, утром уже в Москве. Естественно, ему взяли билет в лучший мягкий вагон, но по какому-то недоразумению в его купе оказалась посторонняя женщина. Помощники и охранники прошлись по вагону, чтобы найти пустое купе. Не нашли, везде сидели два человека или один. Можно было, конечно, людям из свиты сгруппироваться в одном купе, освободив для шефа пустое автономное пространство, но Тощинского заело. Он кричал, что хочет ехать на купленном для него месте, а женщина должна убраться туда, куда ей укажут проводники, чтобы не мешать государственной деятельности Тощинского, ибо он ею не перестает заниматься даже в дороге. Но женщина, которую звали Анна Антоновна и которая, как потом выяснилась, была педиатр (то есть, следовательно, и не такие капризы повидала), оставалась совершенно спокойной, показывала Тощинскому свой билет и говорила, что она никуда отсюда не уйдет. Тощинский сначала убеждал ее с юмором:
   – Дамочка, вам же лучше, с мужчиной опасно ехать, я не знаю, как вообще дорога такие билеты продает – в одно купе разнополым людям, а вдруг я на вас нападу? Так что лучше идите к такой же женщине в соседнее купе и не вводите меня в искушение.
   – Идите сами, куда хотите, если вам тут не нравится, – ответила Анна Антоновна.
   Тощинский разгневался:
   – Ну хватит! – сказал он. – Ее добром просят, как человека! Могу и по-другому попросить!
   – Это на каком же основании?
   – Ты что, не понимаешь? – изумился Тощинский. – Кто ты, и кто я вообще! Ты соображаешь, нет?
   – А кто вы? – спросила Анна Антоновна.
   – Да ладно, – махнул рукой Тощинский, – нечего придуриваться! Меня вся страна знает.
   – А я не знаю.
   – Ну перестань, перестань, – даже поморщился Тощинский от такой явной лжи. – Меня по телевизору каждый день показывают.
   – Я телевизор лет двадцать не смотрю, – сказала женщина.
   – И газеты не читаете?
   – Не читаю.
   – И фамилию мою не слышали?
   – Нет.
   Бог знает, в самом ли деле Анна Антоновна ничего не слышала о Тощинском, фамилию которого, действительно, не знали только грудные младенцы, или ей хотелось таким образом защитить свое достоинство, факт остается фактом – она не признавалась.
   – Объясните ей! – приказал Тощинский помощникам и охранникам.
   Те, как умели, объяснили.
   – Очень приятно, – сказала Анна Антоновна. – А документы можно посмотреть?
   Тощинский выпучил глаза и побагровел. Врач, присутствовавший в свите, лихорадочно вспоминал, какие лекарства имеются в его походной аптечке. Но Тощинский справился с приступом остолбенения, вырвал из кармана красную книжечку, раскрыл, сунул в глаза Анне Антоновне.
   – На! Пропуск в рай – и то меньше значит! Мне по статусу положено отдельное купе, поняла?
   – Так идите и займите любое, – хладнокровно ответила Анна Антоновна. – А мой билет на это место в этом купе, и я никуда не уйду.
   Тут как раз подошел Галкин и, понаблюдав немного, благоразумно удалился. И рассказал Маше и Людмиле, что какая-то странная женщина не хочет уходить со своего места, да к тому же не узнает Тощинского.
   – Стас! – завопил Тощинский, обращаясь к шкафообразному мужчине, который мог пройти в дверь только боком. – Выкинь ее отсюда! Выведи и расстреляй! Живо!
   – Женщина, пойдемте, – сказал Стас почти мягко и протянул Анне Антоновне руку.
   Но та, миниатюрная, быстро влезла с ногами на диван, забилась в угол и закричала:
   – Безобразие! Нападение на человека! Я защищаться буду!
   И она выхватила из сумочки маникюрные ножницы.
   Стас застыл. Он был человеком женатым и знал, что рассерженная женщина с ножничками в руках страшнее террориста с автоматом. В того, по крайней мере, можно сразу же выстрелить, а в женщину стрелять не с руки. Тощинскому хорошо, у него депутатская неприкосновенность, а Стаса и посадить могут за превышение необходимой обороны.
   – Между прочим, – раздался вдруг из соседнего купе стариковский, но громкий и ясный голос человека, привыкшего к публичным выступлением, – я готов быть свидетелем по делу об угрозе и нападении. Как адвокат и правозащитник обещаю большие неприятности!
   – Это кто там еще? – поразился Тощинский.
   – Да так, – ответил второй охранник, закрывая дверь в купе правозащитника.
   Тощинский, человек смекалистый, понял, что легче сделать все чужими руками. Лучше служебными – чтобы был вид законности.
   – Проводница! – закричал он. – Быстро сюда, у вас бардак тут!
   Пришла Людмила. Маша следовала за нею, а за Машей шел и Галкин, правда, почти не видный из-за ее крупной фигуры.
   – Здравствуйте, – официально сказала Людмила. – В чем дело?
   – Найдите ей место! – приказал Тощинский. – Ваша железная дорога виновата, вы и разбирайтесь!
   – Пассажир должен занимать место в соответствии с тем, которое указано в билете, – сказала Людмила. – Если место по какой-то причине не устраивает, проводник может по желанию пассажира предоставить ему другое при наличии свободных.
   – Вот и предоставь – ей! – сказал Тощинский, снимая пиджак, уверенный, что дело уже решено.
   – Желаете другое место? – спросила Людмила Анну Антоновну.
   – Нет!
   – Да что ты ее спрашиваешь, предоставь и все!
   – Не имею права.
   – Так. Последний день работаешь! – тут же пригрозил Тощинский Людмиле.
   – Ничего подобного, – улыбнулась она. – Вы мне не начальство, я вас вообще не знаю.
   – И эта туда же! Врать не надо, не надо врать! – взбеленился Тощинский. – Ну, одна может меня не знать, может, она в погребе жила, а ты-то! Ты в поездах ездишь, у вас тут радио, газеты!
   – Ну и что? Я действительно вас не знаю.
   – Тощинский я, дура! – заорал Виктор Эмильевич.
   – Публичное оскорбление и хулиганство, статья первая, пункт «б»! – донеслось из-за стенки: правозащитник обладал не только звучным голосом, но и тонким слухом.
   – Молчи! Идиоты какие-то! Устроили тут!
   Тощинский раскричался не на шутку. Людмила почувствовала в это время щипок в талию, повернулась. Маша с удивленными глазами прошептала:
   – Ты чего? В самом деле же нажалуется. Не уволят, ясно, но неприятности будут. И зачем ты говоришь, что его не знаешь?
   – А чтобы проучить, – сказала ей на ухо Людмила. – Я думаю, Ольга в этом случае поступила бы так же.
   Маша уже много знала о двоюродной сестре Людмилы, ее способностях и довольно благородных, хоть и странных, поступках. И ей вдруг захотелось тоже совершить благородный и странный поступок.
   Потеснив корпусом Людмилу, она спросила громко и веско:
   – Так, я не поняла, тут ссадить, что ли, кого-то надо? Мужчина, чего это вы безобразничаете? А? Вам тут не пивнушка, а вагон мягкого класса, между прочим! Приличные люди проезжают! А если что не нравится – на ближайшей станции милости просим, до свидания! И пишите письма в МПС. Есть вопросы?
   Тощинский застыл. Он смотрел на Машу и не в силах был вымолвить ни слова. Потом, медленно поворачивая голову, будто перископ подводной лодки во вражеском море, обвел глазами присутствующих: не смеется ли кто? Но Анне Антоновне было не до смеха, Людмила смотрела твердо, Маша грозно, лица охранников были каменными, прочий персонал Тощинского куда-то попрятался и реакция его была неизвестна (слышалось, впрочем, прысканье из туалета и странные звуки из тамбура, но они не доходили до Тощинского). Испуганно улыбался лишь Галкин, но Тощинский его не видел.
   – Я понял! – сказал наконец Тощинский. – Издеваться надо мной вздумали?
   – Никто не издевается, – сказала Маша. – Кстати, вот у женщины билет есть, а ваш-то где?
   Тощинский был настолько, как выражаются историки, описывающие крупные военные сражения, деморализован, что начал шарить по карманам, отыскивая билет. А его и не было, он был, как всегда, у кого-то из помощников.
   – Где билет? – закричал Тощинский.
   Но, похоже, тому, у кого был билет, было совсем плохо – из туалета доносились чуть ли ни рыдания и стон: «Не могу!»
   – Ясно, – Маша села рядом с пассажиром, имея на это служебное право. – Будем оформлять безбилетный проезд.
   – На! – швырнул перед ней Тощинский пачку денег, которые были у него под рукой, в бумажнике, где он смотрел билет.
   – Дача взятки при исполнении, статья семнадцатая, часть вторая Уголовного кодекса, – тут же послышалось из-за стены.
   – Мне ваших денег не надо! – гордо отказалась Маша.
   – Да ладно! – не поверил Тощинский. – А то я баб современных не знаю. Да любая за сто долларов… – и он перечислил, что, по его мнению, может сделать современная женщина за сто долларов. И все его предположения были одно грязнее другого.
   И тут возник Галкин. Когда он успел пробраться, неизвестно. Но вот уже стоит перед Тощинским, причем стоячий Галкин оказался лишь ненамного выше сидячего Тощинского. И вдруг говорит:
   – А за это, между прочим, по морде бьют!
   – И любой суд оправдает! – подтвердили из-за стенки.
   – Да я тебя… – приподнялся Тощинский. – Я тебя, урода…
   Осталось невысказанным, что он собирался сделать с Галкиным. Тот тоже ничего особенного не сделал. Просто выставил свою небольшую руку, препятствуя приближению Тощинского, и, наверное, куда-то попал. В какую-то случайную болевую точку. Тощинский рухнул на сиденье и взвыл:
   – Стас, убей его!
   Тут в вагон вошел дежурный наряд милиции, состоящий из двух милиционеров. Они были молодые, оба с румяными щеками, с серыми глазами – как братья, хотя на самом деле познакомились и подружились в ходе службы всего лишь месяц назад.
   – Милиция, – негромко сказал Стас.
   – А! – обрадовался Тощинский. – Милиция, иди сюда! Арестуйте вот этих всех! Одна тут сидит, уходить не хочет, а эти придуриваются, делают вид, что меня не узнают!
   Милиционеры были из рядового состава, им и так надоело, что любой ими командует, а тут еще посторонний. К тому же, один из них обладал от природы хорошим чувством юмора и проницательностью. Он сразу уловил, в чем суть, и решил подыграть. Может, у него было такое настроение. Может, ему было скучно. Может, он по молодости не боялся административных последствий со стороны начальства. Неважно. Бросив своему напарнику особый взгляд, который означал: «Делай, как я!», – они быстро эти взгляды разучили, профессиональная необходимость! – милиционер козырнул и сухо сказал:
   – Ваши документы!
   – Это ты кому? – не поверил Тощинский.
   – Вам.
   – Нет. А кому – мне? Ты же меня знаешь, ведь да?
   – Никак нет, гражданин. А вот посмотрю документы, тогда узнаю.
   В поезде на ходу никогда не бывает тишины из-за стука колес, но тут всем показалось, что стало так тихо, будто поезд поднялся в воздух и беззвучно летит по нему. Тощинский дышал тяжело и затравленно. И вдруг глаза его стали проясняться. Он хлопнул себя по голове и закричал:
   – Понял! Разыграли! Где у вас тут камера?
   Охранники встревоженно переглянулись: не спятил ли
   их босс от пережитых волнений?
   А босс радовался и требовал показать, куда спрятали камеру. Он решил, что его снимали для телевидения, для какой-нибудь развлекательной программы с розыгрышами. Это простительно: политику никакой пиар не помешает.
   Но милиционер вернул его к реальности:
   – Никакой камеры нету. Документы, пожалуйста. И билет.
   – Нет у него билета, – сообщила Маша.
   Милиционер выглянул в окно, увидел приближающуюся
   станцию и сказал, козырнув:
   – Тогда пройдемте.
   – Не имеете права! – сказал Тощинский. Сказал не так, как раньше, не голосом владельца жизни, сказал так, как говорят все граждане, которых административно обижают или ущемляют.
   Но при этом депутатскую корочку свою все-таки сунул.
   Милиционер уважительно ее рассмотрел и сказал:
   – Очень хорошо, но к факту безбилетного проезда не имеет отношения. Указа о бесплатном проезде депутатов я не знаю.
   То, что произошло дальше, почти невероятно. Тощинский мог потребовать найти человека из свиты с билетом. Мог натравить охранников на милиционеров. Мог просто упереться и продолжать скандалить. Но он вдруг встал, взял свой пиджачок и пошел к выходу, сопровождаемый дружелюбным, но неподкупным конвоем милиционеров.
   И только возле выхода он почти опомнился, закричал:
   – Я специально выхожу! Чтобы вам всем головы поснимали! Это межпланетный скандал, между прочим!
   Видимо, он имел в виду международный.
   Сразу скажем, никакого международного скандала не было. И голову никому не сняли. И не было даже заметок в охочих на такие истории желтых газетах. Возможно, сам
   Тощинский, все взвесив, решил не предавать сомнительный эпизод огласке, а участники инцидента не хвастались происшествием.
   После высадки Тощинского Маша, Людмила и Галкин пошли пить чай. И Анне Антоновне принесли чаю – в возмещение нервных потерь.
   – Вот и тогда, когда он в самолете буянил, надо было его высадить, – сказала Маша, выпивая подряд третий стакан и распечатывая вторую пачку печенья, потому что ее организм тратил энергию резко и помногу, требовалось мгновенное восполнение.
   – А что же Ольга твоя не расстаралась? – спросил Галкин. – Что они ее, привязали, что ли?
   Людмила улыбнулась, глянула на Машу и сказала:
   – Да нет никакой Ольги.
   – Как это? – удивился Галкин. – А про кого же ты рассказывала?
   – Да я уже давно все поняла, – фыркнула сквозь чай Маша, тут же деликатно подставив ладонь под свои брызги, чтобы не опрыскать окружающее.
   – Нет, а про кого? – недоумевал Галкин.
   – Не в этом дело, – сказала Маша. – А вот ты, Галкин, оказывается, герой! Как ты на него! Прямо как этот на эту, господи, вот память… Как Матросов на амбразуру!
   – Да ладно, – пренебрежительно махнул рукой Галкин, показывая этим, что для него это не подвиг, а пустяк, он бы каждый день так себя вел, если бы имелся повод.
   – Главное, – задумчиво сказала Людмила, – ведь можем, если захотим!
   – Это точно, – кивнула Маша, глядя в окно.
   Поглядели туда и Галкин с Людмилой – очень уж было красиво: расстилается вдаль волнистое ковыльное поле, кажущееся взгляду мягким, редкие цветы скромно, но гордо выглядывают там и сям, вьется за полем тонкая серебристая речка, начинающая розоветь от заката, а за речкой – лесополоса, тоже похожая на поезд, который вечно куда-то идет, хоть и стоит на месте.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация