А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шурочка: Родовое проклятие" (страница 21)

   VIII

   В середине мая, когда минуло три года после окончания войны, Настю охватило неодолимое желание увидеть что-то еще, кроме бесконечных городских улиц и бесчисленных толп людей. В ясный день, когда солнце еще не грело, но в воздухе ласково веяло весной, каменные улицы вдруг стали невыносимы, и она отправилась в парк. В этот вечер она не играла в театре, значит незачем бояться усталости и можно бродить по тропинкам, пока держат ноги. Она любила этот парк с его великолепными цветниками и клумбами. Май был ее любимым месяцем – время нарциссов, тюльпанов и цветущих деревьев. Настя уселась на лавочке, чтобы в одиночестве наглядеться на всю эту прелесть. Она запрокинула голову, пытаясь запечатлеть в памяти совершенную красоту цветущей сирени среди сплошного ковра тюльпанов. Первые месяцы после войны были ужасны, тянуло в родную деревню, тянуло кинуться к любимой бабушке, ощутить ее рядом. Но она боролась с собою, затаптывала в себе каждую искорку этого желания. Время шло. Отец, мама, бабушка – они навсегда ушли из ее жизни, и душа ее погрузилась в какое-то оцепенение, в спячку. Становилось день ото дня трудней. Настю так и подмывало поехать в деревню, повидаться с друзьями детства, навестить своих родных на кладбище, повидать Костю. Помнит ли он ее? Помнит ли то, что было между ними? Неужели он забыл ее? Она-то, конечно, со своими чувствами давно покончила, но ей приятно было бы узнать, что он все также любит ее, и что она – единственная любовь всей его жизни. Она вернулась домой поздно и провела почти бессонную ночь, а на утро пришло письмо от Шурочки, и у нее стало совсем неспокойно на душе. Шурочка теперь писала не часто, долгая разлука сказалась на них обеих, а уж если приходили от нее письма, то какие-то безжизненные, натянутые, в них слышался голос страдающего человека, глубокой усталости. Настя прочла письмо, из которого узнала, что Алексея забрали на службу в Морфлот на целых шесть лет. Глаза Насти задержались на последней строчке письма:
   «Настя, милая, приезжай, умоляю тебя, или я сойду с ума от горя и одиночества».
   Сердце у нее сжалось, и она зажмурилась, чтобы не заплакать:
   – Я приеду, Шурочка, приеду. Честное слово, обязательно приеду и очень скоро.
   На нее нахлынули воспоминания, и она горько расплакалась. Чтобы совладать с собой, она попробовала читать какую-то пьесу. Через несколько страниц слова слились, поплыли перед глазами, и, как не старалась она загнать воспоминания в самый дальний угол своего сознания, они все-таки обрушились на нее всей тяжестью. Наконец, в окно просочился рассвет, и ей вдруг подумалось: «А ведь деревня – это чудесно! Чистейший воздух, тишина, которую нарушают только голоса природы, покой. Как бы я хотела вернуться туда совсем! Только там была я по-настоящему счастлива! Я всю жизнь тоскую, ведь здесь, кроме сцены, для меня ничего нет. Хочется чего-то верного, надежного, неизменного. Может, хватит воздушных замков? Как знать, может, я выйду замуж за Костю, если он еще не передумал, и, наконец, сделаю в жизни что-то полезное, например, рожу ребенка, ведь я еще не старая. А от этой жизни я устала, у меня больше нет сил».
   За один день Настя уладила все дела в театре. Когда она сообщила режиссеру, что хочет уехать, он разгорячился до того, что закатил настоящий скандал, однако постепенно смягчился и ворчливо, но добродушно сдался. Они сошлись на том, что он отпускает ее в отпуск на месяц, по окончании которого она должна обязательно вернуться в театр. Настя сразу же начала готовиться к отъезду. На рассвете она уже мчалась туда, куда ее так тянуло все эти годы.
   И вот она уже в своем родном доме. Она зашла, огляделась. Все тут осталось, как прежде. Она испытала буквально физическую боль, подумав о тех счастливых днях, что провела здесь. Все осталось прежним, кроме нее самой. Она стала почти чужой в этом доме, который все еще был ее домом. Сколько раз она твердила себе: «Все пройдет, время излечит все раны». Но почему так больно и ничуть не становится легче? Пока были живы родители, бабушка, она, по правде говоря, не так уж много о них думала. Но вот их не стало – и в ее жизни разверзлась пропасть, и ничем никогда эту пропасть не заполнить. Она думала о них, и ей хотелось кричать, бежать на край света от мыслей, от воспоминаний. Перед глазами вставали отец, мать, бабушка. Голова ее разрывалась от боли, ныло все тело, и эта боль с каждой минутой усиливалась. Настя вышла из дома, пытаясь как-то совладать с собой. «К Шурочке. Надо идти к Шурочке. Она ждет меня», – размышляла она.
   Когда Настя увидела Шурочку, она не узнала ее. Шурочке исполнилось тридцать восемь лет, столько же, сколько и Насте, но, казалось, она постарела на десять лет за эти страшные события, свалившиеся на ее плечи.
   – Милая моя подружка, как же я соскучилась! – сказала Настя, обнимая Шурочку.
   Шурочка разрыдалась. Из соседней комнаты вышла Клавдия.
   – Кто это? – спросила она.
   Перед Настей стояла крепкая еще старушка. Правда, глаза отказывали ей служить, но ум ее оставался по-прежнему ясный, ни намека на дряхлость.
   – Мамочка Клавочка, это же Настена! – радостно воскликнула Шурочка.
   – Настенька? – Клавдия подошла ближе. – Это хорошо, что ты приехала. Дай-ка я на тебя погляжу, – она подошла еще ближе и почти уткнулась в нее носом, – какая красавица! Расцвела! А жизнь-то хорошо у тебя сложилась? Детки-то есть у тебя?
   – Нет. Деток у меня нет, да и не замужем я.
   – Что ж так? Сама не захотела, или бог не дал?
   – Наверное, я сама во всем виновата.
   – Шурочке дал бог, да отнял, – вздохнула Клавдия.
   – Мамочка Клавочка, – вмешалась в разговор Шурочка, – ты посиди с нами, а то скучно тебе, все время одна.
   – Не одна я, дочка, у меня есть ты, а что еще нужно старухе? А вот посидеть с вами не откажусь. Вы говорите, говорите меж собой, не обращайте на меня внимание.
   Шурочка поставила на стол чашки, те самые чашки из детства, которые Настя так хорошо помнила.
   – Шурочка, как тебе удалось сохранить их? – удивленно воскликнула она и, взяв чашки в руки, стала рассматривать их. – Вот это – моя чашка, а это – твоя. Помнишь, мы тогда так решили?
   – Помню, моя дорогая. Я храню их, как память о нашей дружбе, – ответила Шурочка, улыбаясь, – однако, давай попьем чаю из них и вспомним наше детство.
   – Ты помнишь, как мы с тобой познакомились? – спросила Настя.
   – Как давно это было, и в то же время, будто совсем недавно. Помню, я вышла за калитку. На мне была синяя кофточка с капюшоном. Я вышла и увидела девочку в точно такой же кофточке с капюшоном, только розового цвета. Ты подошла ко мне и сказала: «Я – Настена, а ты кто?» А я тебе ответила: «А я – Шурочка. Давай дружить?» Ты сказала: «Давай». Сколько же нам было тогда?
   – Лет пять, наверное.
   – А сейчас уже тридцать восемь. Как быстро бежит время, – Шурочка вздохнула, – я была очень счастлива, но в один день счастье рухнуло. Теперь в моей жизни осталась только одна радость – Алешенька. Его свет горит еще во мне. А свет Платона, Тимошки, Артемки и Галочки погас навсегда. Как больно… Но ничего нельзя поправить, ничего… Расскажи мне лучше о себе.
   – Да что рассказывать? Одинока я очень. Театр забрал у меня все, всю мою жизнь. Я сама этого хотела. А теперь не знаю, стоило ли жертвовать всем ради сцены? Никогда не прощу себя, что так мало внимания уделяла бабушке. Если бы можно было повернуть время назад. Что я хорошего сделала в жизни? Разбила сердце Косте – единственному мужчине, которого любила по-настоящему, обрекла бабушку – единственного родного человека – на одиночество и тоску, даже похоронить ее не смогла, да и свою жизнь не сумела устроить. Ничего у меня нет: ни семьи, ни мужа, ни детей. Только ты одна у меня осталась, моя преданная подруга.
   – Нет, Настя, не только я. У тебя есть театр, который ты любишь больше жизни. И это, наверное, главное для тебя.
   – Вот возьму и брошу театр, и останусь здесь навсегда.
   – Оставайся. Но мне что-то мало верится в это.
   – Пойду завтра к Косте прямо с утра и скажу ему, что вернулась я и никуда больше не уеду.
   – С утра ты его не застанешь дома. Ты забыла, что он председатель колхоза?
   – А когда лучше к нему пойти?
   – Давай-ка мы с тобой с утра сходим на кладбище, потом в церковь, потом навестим Любашу, Веру с Адамом, ну а вечером пойдешь к своему Косте, он уже будет дома наверняка.
   – Ты права, Шурочка, я так хочу увидеть всех, на детей посмотреть, ведь я их ни разу не видела. Еще хочу на речку, на наше любимое место. А Михаил и Семен тоже в деревне?
   – Нет. Михаил живет в городе. Жена у него погибла на фронте. Так и живет один. Любил он ее очень сильно, до сих пор забыть не может. Но он пишет письма Адику и Вере.
   – Вот как! Он же всегда недолюбливал Адика, ревновал Веру к нему.
   – Сейчас все изменилось. Адик на фронте спас Мишу от смерти. Так получилось, что они оба спасли друг друга, и теперь переписываются. Вера сказала, что они пригласили его в гости, и он пообещал скоро приехать. А вот про Семена ничего не слышно. Исчез, как в воду канул, с тридцать восьмого года.
   – Шурочка, а ведь мы с ним случайно встретились в сорок втором. Я ездила по фронтам с концертами для бойцов и однажды столкнулась с ним. Он меня расспрашивал обо всех, и про Любашу спросил, и про Анну, но с тех пор я его не видела.
   – Любаша ждет его, живет с дочкой в его доме, ухаживает за могилкой его матери, надеется, что он когда-нибудь вернется.
   – Да. Всю жизнь она безумно любит его, а он, глупый, не оценил ее любви.
   – Ладно, подружка, поздно уже, пора спать, утро вечера мудренее.

   Весь следующий день Настя провела с Шурочкой. Ей казалось, что годы ее прошлой жизни встают перед нею. Она восстанавливала в памяти день за днем, и события самого отдаленного прошлого всплывали удивительно легко. Но ей казалось, будто что-то переменилось. Солнце стало не таким уже жарким, как в дни ее юности, небо не таким уж синим, трава не такой зеленой, цветы тоже не так ярки и ароматны, как прежде. Весь день она была в непрерывном движении, будто душевное возбуждение подгоняло ее. Она вспоминала себя в шестнадцать лет, как строила планы, рисовала заманчивые картины будущего и сожалела, что уже почти пройден весь ее путь. По мере того, как приближался вечер, по телу ее стала пробегать легкая дрожь от волнения и страха при мысли, что она скоро увидит дорогого ее сердцу мужчину. Когда солнце опустилось, она отправилась к Косте. Подойдя к его дому, она остановилась, ей стало трудно дышать. Снаружи все было без перемен. Она подошла к толстому дереву, за которым пряталась когда-то, наблюдая за Костей, и погладила его, точно живое существо. Вдруг она почувствовала, что чего-то не хватает. Когда нога ее натолкнулась в траве на кусок сгнившего дерева, она поняла, что не хватало скамьи. Этот кусок был остатком скамьи, где так часто сидел Костя, держа на коленях своего кота, и где его, еще мальчишеские, губы слились с ее губами в первом поцелуе. Она подошла к двери и робко отворила ее. Костя сидел, чуть наклонившись вперед. Когда отворилась дверь, он поднял глаза, но ничего не сказал. В какое-то мгновение Настя пережила целую гамму чувств: радость, восторг, восхищение. Она жаждала кинуться и заключить его в объятия, но знала, что не может себе этого позволить. Настя пересекла комнату, опустилась на колени и уткнулась лбом в его колени.
   – Костя, я так виновата, – прошептала она, – мне нет прощения за все эти годы.
   Он не встал на ноги и не поднял ее.
   – Я хочу остаться здесь навсегда, с тобой. Ты ведь не разлюбил меня? – продолжила она.
   – Конечно, нет.
   – Наверное, я ужасно тебя мучила?
   – Настя, я знал, что ты меня любишь, и я ждал. Мне никто больше был не нужен, только ты. Но за эти годы я понял, что слова о любви бессмысленны. Я тебе очень рад, но ты не будешь счастлива, если тут останешься. Незачем тебе приносить такую жертву. Ты – актриса, и если ты оторвешься от театра хотя бы на год, это будет тебе слишком дорого стоить. Так что оставайся там, где твое настоящее место, где ты всего полезнее.
   Настя поднялась и чуть ли не бегом покинула его дом. От его слов внутри у нее все перевернулось. Она пошла бродить по пустынному берегу реки. Она ходила неслышными шагами, вглядываясь в песок. Быстро темнело, а она все ходила и ходила, размышляя над словами Кости: «Напрасно я приехала. Костя, как всегда, прав. Мое место там, а не здесь. Как я могла подумать, что смогу жить без театра? Это безумие».
   Утром Шурочка уже провожала свою подругу. Настя не понимала того, что ей говорили Шурочка и Клавдия, она машинально ела еду, которую для нее приготовила Шурочка, слушала их разговоры и не слышала, о чем идет речь, отвечала на вопросы, обнимала и целовала свою подругу и опомнилась только тогда, когда села в автобус. Когда с глаз ее исчезли за деревьями домишки, что-то оборвалось у нее в груди. Она чувствовала в душе, что навсегда распрощалась с родимым домом.

   Прошло лето. Настя сидела в любимом парке и смотрела на аллею осенних роз. Она смотрела на них и думала: «Как хороши они! Как благоухают! Как полны жизни! Пора проститься с прошлым. Я сама так устроила свою судьбу, мне некого винить, и ни об одной минуте своей жизни я не жалею».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация