А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шурочка: Родовое проклятие" (страница 18)

   Кроваво-красное солнце вставало медленно, как будто нехотя, и, казалось, что оно неподвижно висит в небе. В это время Шурочка с Алешей метались по лесу в поисках Тимошки.
   – Алешенька, ты ступай домой, Артемка с Галочкой совсем без присмотра, а я продолжу поиски, – сказала Шурочка, – еще зайди к Клавдии, она у бабы Дуни, скажи ей, пусть с детьми посидит.
   – Хорошо. Мам, ты только не волнуйся. Найдем мы Тимошку, – ответил Алеша и со всех ног помчался в деревню.
   Издалека он заметил Зою Антоновну. Она металась по улице и что-то кричала. Увидев приближающегося Алешу, она кинулась ему навстречу, всхлипывая, вскрикивая и что-то бормоча. Это продолжалось почти без остановки.
   – Алешенька! Беда-то какая! Шурочка где?
   – В лесу она. Тимошка у нас пропал. Тетя Зоя, а что случилось?
   – Ты беги на речку, сынок, а я пойду за Шурочкой.
   Прибежав к реке, Алеша увидел Артемку и Галочку. Они неподвижно лежали на песке, бездыханные, мертвенно-бледные. Увидев эту страшную картину, Алеша метнулся от берега и, прокатившись по траве, уткнулся лицом в пресную, сырую землю, но тут же вскинул голову и закричал, казалось, на всю деревню:
   – Нет!!! Не может быть!!!
   Рядом с детьми сидела Клавдия на коленях и билась головой о песок. От ее воя бросало в дрожь. Вокруг толпились люди. Увидев Шурочку, все расступились. Шурочка стояла, широко раскрыв глаза, и только беззвучно открывала рот. Она не понимала, что происходит. Вот лежат ее дети, рядышком, как обычно. Но почему они лежат здесь, на песке? Они должны лежать в своей кроватке дома. Шурочка раскрывала рот, словно хотела поймать широко открытым ртом свежую, прохладную струю воздуха. Все ее тело болело и ныло, точно побывало под сотнями жестоких ударов палками. Нечеловеческая боль рвала ей душу, застилала пеленой глаза, останавливала биение сердца, замораживала кровь в жилах. Клавдия продолжала сидеть, ошеломленная, с таким видом, как будто она внезапно оглохла, качая головой и с тупой медлительностью повторяя одну и ту же фразу:
   – Нет, этого не может быть…, этого не может быть…, этого не может быть…

   Между тем Тимошка все еще бродил по лесу. Его внимание привлекли красные пятна, встречавшиеся на тропе на определенном расстоянии друг от друга. Дорожка была узкая, и на ней легко было рассмотреть даже самые маленькие предметы. Пятна были похожи на кровяные, да притом еще совсем свежие.
   – Это кровь, – заметил Тимошка, рассматривая пятна.
   – Интересно, человек это или животное? – спросил он сам себя, – я думаю, что это животное и довольно крупное. Интересно знать, кто бы это мог быть?
   При этих словах Тимошка посмотрел вперед. Вдруг он услышал глухой хрип дикого зверя. «Неужели в этом лесу водятся тигры?» – пронеслось у него в голове. Но это был не тигр. Прямо на Тимошку мчался разъяренный раненый кабан. Глаза его горели. Он несся, припадая к земле могучим телом. Зверь сердито хрюкнул и со всего маху налетел на Тимошку, вонзив в него острые клыки. Внезапно внимание кабана привлекли новые выстрелы охотников, и он, освободив свои клыки от человеческого тела, дико заметался и ринулся вперед. Охотники преследовали раненое животное, чтобы добить его до конца. Федот выстрелил из своей двустволки, а вслед за ним Егор из своего ружья. Одна из пуль, попав между ребрами, положила конец зверю, он упал на траву, убитый наповал. Федот первым добежал до Тимошки.
   – Тимошка, ты как здесь оказался? – пролепетал он.
   – Что случилось? Кто это? – кричал на бегу запыхавшийся Егор.
   Приблизившись, он увидел истекающего кровью мальчика и склонившегося над ним Федота.
   – Как же так? Мы его застрелили, что ли? – спросил он.
   – Нет, застрелили мы кабана, но зверь успел порвать мальчика. Боже мой, что же теперь будет? Тимошка, ну как же так получилось? – заплакал Федот.
   Тимошка лежал на траве, ничего не понимая. «Почему они плачут? – думал он. – Сейчас я встану, и мы пойдем домой».
   – Я хочу домой к маме и к Алеше, – прошептал он.
   Но сознание начало ускользать от него. Взгляд стало застилать мраком. Весь мир сузился до маленькой, светлой, все убывающей точки, и эта точка погасла.

   У дома Шурочки толпился народ, когда Федот и Егор приблизились к нему. Федот держал на руках окровавленного Тимошку. Увидев это, Шурочка упала в обморок. Ее занесли в дом и уложили на кровать. Она пролежала, не шевелясь, несколько часов. Ей казалось, что над деревней стоит злой и тоскливый волчий вой. Он наливался, набухал тяжестью и злобой, постепенно перерастая в зловещее рычание. И вскоре над деревней висел уже не просто волчий вой, а сплошной, осатанелый звериный рев. Шурочка лежала и думала, что этот вой никогда не прекратится, что вот так и будет висеть над ней: весь день, весь вечер, всю ночь, всю жизнь. Боль пронизывала все ее тело и отнимала все силы. Силы эти убывали с каждым мгновением, с каждым движением. Она сползла с кровати, упала на колени и начала молиться. Она молилась долго и плакала беззвучно, как плачет женщина в великом и страшном горе. Словно волна пробегала по ее телу, заканчиваясь коротким рыданием, которое она хотела скрыть, унять, сжимая голову руками. Алеша тронул ее за плечо. Это прикосновение пробудило ее, как ожог. Выпрямившись, она посмотрела сыну прямо в глаза. Мысль об Алеше была последней отчетливой мыслью в ее голове. Затем все смешалось, и она снова потеряла сознание.

   V

   Вот уже три года, как Платон попал в танковую бригаду и прошел с ней немалый путь. Его сильные, натруженные руки творили чудеса. Если пехоту в атаке сопровождали санитары, то танкам в атаке нужны были свои лекари. Платон стал одним из таких лекарей. В его обязанность входило оказание помощи на поле боя пострадавшим машинам. Как только с наблюдательного пункта поступал сигнал, что танк поврежден, и экипаж не может самостоятельно устранить повреждение, Платон бесстрашно подползал к раненому танку под артиллерийским огнем и чинил его. Иногда он оставался ночевать возле танка после боя, чтобы не тратить времени на хождение в тыл к землянкам, и уже с рассветом работал над поврежденной машиной. Часто Платону приходилось прекращать ремонт, садиться на место убитого водителя и бросаться в бой или оказывать помощь раненым. Бойцы называли Платона «наш бог, золотых рук мастер». Он был одержим своим делом. Подбитые танки, зачисленные немцами в уничтоженные, к утру оживали и снова мчались в бой.
   Платон знал, что на рассвете начнется танковое сражение, и всю ночь находился на поле боя, осматривая разбитые машины, чтобы определить их годность к дальнейшему употреблению. Утром началось сражение. Оно длилось несколько часов. Машины сближались, маневрируя, точно пехотинцы, делающие пробежки от одного рубежа к другому. Какой-то танк, выбрав себе соперника, вступил с ним в единоборство. Другая группа танков, словно сговорившись, на большой скорости отсекла две вражеские машины и потом, зажав в клещи, начала расстреливать их. По всей огромной площади боя била артиллерия. Из земли вздымались черные столбы. И над всем этим властвовало монотонное и могущественное гудение. Это гудели моторы танков.
   Русские танки удачно миновали проходы, проделанные саперами в минных полях. Прорвав проволочные заграждения, они сокрушили передний край вражеской обороны огнем и ворвались в населенный пункт. Немцы, пропустив русские танки, встретили идущую за ними пехоту огнем. Платон вместе с десантниками покинул танк в центре населенного пункта, чтобы вступить в бой с пехотой врага. Еще сидя на танке, он сорвал предохранительную чеку с гранаты. Спрыгнув на землю, он остановился, ища глазами, куда ее метнуть. Но тут из дверей каменного дома выскочил немецкий солдат и кинулся на него. Платон не мог выпустить из рук гранату, потому что она взорвалась бы. Бросить ее он тоже не мог – осколками поразило бы его самого. Подпустив солдата, Платон ударил его по голове кулаком, в котором была зажата граната. Немец упал. Платон быстро перехватил гранату левой рукой из разбитых пальцев и, когда уже взрыватель щелкнул, метнул ее внутрь каменного здания. После взрыва он ворвался туда. В это время от прямых попаданий бронебойных снарядов обрушилась кровля здания. Немцы не прекращали огонь из противотанковой пушки по зданиям, где закреплялись русские автоматчики. Огромная железная балка, поддерживавшая свод, рухнула вместе с обломками стропил и придавила Платона. Он успел увидеть столб известковой пыли перед тем, как потерял сознание. Когда он очнулся, то услышал топот чьих-то ног. Платон приподнял голову и увидел, что лежит уже на другом месте, плечо перевязано, и голова тоже перевязана. Сначала он подумал, что это свои бойцы перетащили его и перевязали. Но, окончательно придя в себя, он увидел немцев, и это был топот их ног. «Вот смерть пришла и за мной», – подумал он. Платон лежал в черной одежде. Он всегда ходил в одном и том же обмундировании: ватник, летние штаны. Когда его нашли немецкие санитары, одежда на нем тлела, и плечо было сильно обожжено. Они приняли его за своего и, подобрав его вместе с пострадавшими немецкими солдатами, отнесли в госпиталь. Он пролежал несколько дней, притворяясь глухонемым. Потом врачи установили, что он не потерял слуха. Немцы окружили его, что-то говорили и смеялись. Платон стоял, покачиваясь. Какой-то немец ударил его прикладом по шее. Он упал, но тотчас же встал. Они снова засмеялись, и один из них толкнул его в спину и махнул рукой, показывая ему, чтобы он шел вперед. «Не думал я, что мне придется попасть в плен к фашистам», – пронеслось у него в голове. С трудом преодолевая головокружение и боль в плече, Платон шел. Ему не хотелось умирать и тем более оставаться в плену. Его привели на опушку рощи, где стояли другие бойцы, попавшие в плен. Большинство пленных было ранено. Всех пленных погнали быстрым шагом по дороге, по сторонам которой шел немецкий конвой, и ехало несколько мотоциклистов. Силы раненых бойцов иссякали. Один боец был ранен в ногу. Он шел с трудом, вскрикивая от боли. Товарищи пытались поддерживать его. Но он больше не мог идти. Колонна прошла, он остался позади и опустился на землю. Платон повернулся и увидел, как немец подошел к нему вплотную и выстрелил в голову. По дороге фашисты расстреляли еще несколько отставших пленных. «Только бы не упасть…, только бы не упасть…», – мысленно повторял Платон, чувствуя, что его тоже покидают последние силы. Он упал на землю вниз лицом. Земля хрустела у него на зубах. Мимо него шагали его товарищи. Кто-то из них тихо сказал: «Вставай, а то убьют». Платон приложил все усилия, чтобы подняться. За это время он оказался в задних рядах. Навстречу двигалась колонна немецких танков. Один танк оторвался от колонны и на всем ходу проехал по передним рядам пленных. Люди были смяты и раздавлены гусеницами. Конвойные немцы смеялись, наблюдая эту картину. Высунувшийся из люка танкист хохотал, размахивая руками. Потом оставшихся в живых пленных снова построили и пригнали к реке. Вода была похожа на коричневую жижу. Ее взмутили проходившие через нее танки и автомашины. Но, измученные жаждой, пленные кинулись пить эту грязную воду, и она казалась им слаще родниковой воды. Немцы хохотали. Платон опустил в воду ноющее плечо, и ему стало немного легче. Кто-то из бойцов плакал рядом с ним навзрыд. У Платона тоже катились слезы по щекам. И вдруг часовые открыли стрельбу по пленным из автоматов. Фашисты стреляли в безоружных и обессиленных людей. Повсюду слышались слабые хриплые голоса умирающих бойцов. Пуля ударила под самое сердце Платона, и ноги его сразу подкосились. Он неловко наклонился вперед и боком упал в воду. В последний миг он слышал только крики и стрельбу автоматчиков. Удары выстрелов сливались с ударами сердца, становясь с каждым разом все глуше. Перед его глазами кружились огоньки. Они разрастались и превращались в многоцветную радугу во все небо. Улыбка пересилила боль и навсегда застыла на его губах.

   А где-то далеко – далеко стояла его родная деревенька, стояла на своем месте, не тронутая войной. И все в ней было, как обычно, будто война совсем не коснулась ее. От реки, снизу, шла вечерняя свежесть. В этой свежести было много запахов летней цветочной поры, а вдалеке спокойно красовался лес во всем своем сказочном великолепии. Вот только люди в этой деревеньке стали другими. Надломила война их души, унесла жизни любимых, разбила многие сердца.
   Шурочка сидела на ступеньках своего крыльца и смотрела на шалаш, который построили Алеша и Тимошка во дворе. Она долго и напряженно смотрела на него, словно силилась увидеть в нем своих детей и услышать их звонкие голоса. Как они любили играть в этом шалаше! Сколько радости он им доставлял! А теперь он стоял пустой, одинокий и печальный, будто тосковал по своим обитателям. Шурочка перевела взгляд на калитку, в которой показалась почтальонша. Она держала в руках серый конверт. Шурочка встрепенулась, словно ее ударили палкой. Это была похоронка на ее мужа. Тошнота сдавила ей горло. Она привалилась к перилам, чтобы не упасть. Она, словно не сразу поняла, что происходит. Шурочка слышала биение своего сердца, ритмичное и звучное, точно на ее тело обрушивались многочисленные удары. И тут она закричала. Все ее тело поняло, что его убивают, и оно, убиваемое человеческое тело, кричало протяжно, на одной ноте. Ее убивали нещадно и бесконечно, и она не понимала, почему эта бесконечность никак не оборвется. Это было так страшно и казалось диким сном. Ужасным и непонятным для нее было то, что солнце по-прежнему широко разбрасывало теплые лучи, а небо нежно голубело. Все было прежним, но в ней самой все изменилось. Будто вошел кто-то в большую, ярко освещенную комнату, щелкнул выключателем и погасил все лампочки. «Нет, не все, – судорожно думала она, – один огонек еще остался, Алешенька, сыночек мой, не отдам… О, господи, за что? Разве я совершила какой-то страшный грех, что ты так наказываешь меня?» Душа ее разрывалась на части, но она стояла неподвижно, прощаясь с мужем в своем сердце. Она стояла молча, будто не верила в его смерть.

   Через пять месяцев в калитке снова показалась почтальонша. Она принесла Шурочке запоздавшее письмо от Платона. Проводив ее, бедная женщина еле-еле доплелась до своей кровати, медленно опустилась на нее и начала читать:
   «Здравствуй, моя любимая Шурочка. Прости, что долго не писал тебе. Все равно отправить письмо не было возможности. Нет ее и сейчас. Но я надеюсь, что мое письмо все равно как-то дойдет до тебя. Сейчас – ночь. Я сижу и пишу, а мои товарищи спят кто где: на лежанках, на полу. В ближайшие часы ожидаем решительного боя. Вчера произошло важное событие. Оно имеет для меня огромное значение. Меня приняли в партию. Конечно, это произошло не в торжественной обстановке, но это не важно. Пусть я – весь черный от грязи, заросший щетиной, но вокруг меня – мои товарищи – члены партии. Палитрук Ваня Носов зачитал мое заявление и рекомендации нашего командира. Они знают меня только с начала войны, но принимают в партию, как воина Красной Армии, отличившегося в боях. Знаешь, как товарищи называют меня? Золотых рук мастер! Я горжусь, что вступаю в партию накануне решающего смертельного боя. И на душе у меня удивительно спокойно и хорошо. Может быть ты не поймешь меня, но идти в бой коммунистом, это совсем другое».
   На этом письмо обрывалось. Шурочка прижала его к лицу и долго-долго держала его у своих губ. Потом она, хромая, вышла из дома и побрела, не зная куда. Равномерное покачивание при ходьбе усыпляло ее, и, внезапно пробуждаясь, она с удивлением видела, что прошла шагов сто и даже не заметила этого, словно сознание уже погасло в ней. Ноги отекли. Она перестала чувствовать свое тело, до того она была измучена и опустошена. Она продолжала идти с открытыми глазами, но думать уже не могла, на это не хватало сил. И ощущение, которое еще сохранилось в ней, было ощущение холода, смертельного холода, какого она еще никогда не испытывала. Она с трудом подняла голову, и лицо ей обдало ледяным дыханием. Это был снег, который посыпал с мутного неба, густой снег, вихрем кружившийся на ветру. Шурочка очнулась при первом же порыве вьюги и ускорила шаг. Метель разыгралась не на шутку. Снег так и кружил, ветер, казалось, дул сразу со всех сторон. В десяти шагах ничего не было видно, всюду клубилась лишь белая пыль. Дома исчезли, словно порыв ветра набросил на них белоснежную пелену. Шурочка с трудом двигалась вперед, ослепленная, то и дело сбиваясь с пути. Ледяной вихрь обрушивался на нее, и она кружила на месте, ничего не видя, не зная, как найти дорогу к дому. Шурочка подумала, что хорошо бы лечь здесь, прямо на снегу. Уже лежа на снегу, она услышала скрип шагов. Снег слепил глаза, но, наконец, она увидела маленькие плечи женщины, черным пятном маячившие в белой мгле. Это была Клавдия. Потом над ее лицом показалось лицо Алеши, и она, облегченно вздохнув, закрыла глаза.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация