А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Вечер в вишнёвом саду (сборник)" (страница 9)

   Вошли к Шуре в клетку. Паршивая клетка. Стол, стулья, на стенах афиши. Едой и не пахнет. Наверное, нету.
   – Одна? – говорит ей мой Федор. – Без мужа?
   – С ребенком живу, – брешет Шура, – с сыночком.
   – А муж где?
   – Да он нам зачем! – она брешет. – Ребеночка сделал, большое спасибо.
   – А ты молодая, – ревет ей мой Федор, – годам к сорока подвалило, не больше?
   – А что? К сорока! Всё при мне! – она брешет.
   – Да как же ты тянешь? Одна и с ребенком?
   – Ну, как? А другие? Все тянем, не плачем. Ты выпить-то хочешь?
   – Хорошее дело, – ревет ей мой Федор, – но я не алкаш, ты об этом не думай.
   – А я алкашей не боюсь, – брешет Шура, – по мне хоть алкаш, был бы сердцем не сволочь.
   – Ну, ладно, раз так, – отвечает мой Федор. – Пошли с тобой, Миша, в сортир, погуляем.
   Вернулись. Еда! И хорошая! Хлеб, к нему много масла и много селедки. Еще огурцы и варенье из яблок.
   – Вчера наварила. Антоновка. Ешьте! – ревет эта Шура. – Остыть не успело. Медведь, поди, любит? Они, говорят, сладкоежки, медведи!
   – Мы все сладкоежки, – ревет ей мой Федор.
   Схватил две бутылки. Циркач! Разливает.
   Она мне дала хлеба с маслом, с вареньем. Такая еда – что такой не бывает!
   – Ну, будем здоровы! – ревет эта Шура. – Чего нам грустить? Ты согласен, Мишаня?
   – А то! – говорит ей мой Федор. – Согласен!
   – Так ты, – говорит она, – в цирке артистом?
   – Я в цирке, – он брешет, – я в цирке – артистом.
   – А платят тебе? – говорит эта Шура. – На жизнь-то хватает?
   – На жизнь нам хватает. Еще как хватает!
   – А я челноком была, бросила. Не с кем ребенка оставить.
   – А! – Федор мой брешет. – Хорошее дело! Куда ж ты челночила?
   – В Польшу, в Варшаву. Везла золотишко в обмен на помаду.
   – И как? – брешет Федор, а сам наливает.
   – Да что? – говорит ему Шура и брешет: – Берешь пять колечек. Вставляешь поглубже. Куда – догадайся. Обратно помаду. Такой вроде обруч. В нем тюбиков тридцать. Нацепишь на лоб, волосами прикроешь.
   – Ну, бабы! – мой Федор ревет. Подливает.
   – Да, бабы – что надо! Прикрыли нам бизнес. Давай, говорят, раздевайтесь, подружки. Вас ждет гинеколог. Ну, что было делать?
   – Дела! – брешет Федор.
   – Ну, взяли мы вату, макаем в печенку. Вставляем туда же, колечек не видно! У всех, значит, это. Ну, недомоганье…
   А он подливает.
   – И всё, – брешет Шура. – Пришлось мне всё бросить. Теперь на маршрутке, но платят прилично.
   – Откуда автобус-то? – брешет мой Федор.
   – Автобус дружок мне дает подработать. Доверенность сделал, ну, я и колымлю.
   – Ребенок-то где твой? – ревет ей мой Федор.
   – А в комнате, рядом. Квартира большая. Сперва коммуналка была, со старухой. Старуха потом померла. Нужно сунуть, чтоб комнату эту мне тоже отдали. Ну, сунула я, всё по чести, красиво. Отдали мне комнату. Тут мы зажили!
   – А «мы» – это кто? – говорит ей мой Федор.
   – Как кто? Мы с Федоркой, с ребенком.
   Они пошли в другую комнату, и я повалился за ними. Он спал там. Ребенок – такой же, как Даша.
   – Хороший пацан, – говорит ей мой Федор. – И ты неплохая. Хорошая, в общем.
   Она трется мордой о морду ребенка, а он спит как Даша. Сопит вроде Даши.
   Вернулись туда, где осталось варенье.
   – Давай вчистоту, – говорит тогда Шура. – Какая беда? Что с тобой приключилось?
   – Со мной? – брешет Федор. – Что? Полный порядок. Тебе мужика, может, надо? Так вот я!
   Вонючее что-то сбрехал! Я уж знаю!
   – Дурак ты! – она говорит. – Эх, дурак ты! Картошечки хочешь? Картошка сварилась.
   А Федор ей брешет:
   – Прости! Не подумал! Ей-богу: прости. На душе очень плохо.
   Она уже дверь открывает, не смотрит. Вонючее что-то сбрехал. Ух ты, Федор!
   – Ну, что? Доберешься? – ревет ему Шура. А в морду не смотрит. Глаза опустила.
   Тут Федор мой – раз! И стоит на макушке. Ведь мы циркачи, мы всё это умеем. Все наши умеют.
   Она говорит:
   – Да проехали, ладно! Постой так немножко, Федорке покажем. Мы в цирк с ним еще не ходили, пора уж…
   Вернулась с ребенком. Ребенок проснулся, увидел, что я там сижу, испугался.
   А Шура ему говорит:
   – Это Миша. Сейчас представление будет. Гляди-ка!
   Тогда мы устроили им представление. Ребенок смеялся и хлопал в ладоши.
   Потом его Шура качала и пела.
   Потом говорит:
   – Расскажи-ка мне, Миша. Наверное, ты с бабой своей не поладил?
   И Федор ей всё рассказал про Оксану. Потом про Аркадия всё и про Настю.
   – Так ты, – брешет Шура, – к Аркадию ездил? Его, что ли, этот омон охраняет?
   – Его, – брешет Федор, – пусть правду мне скажет! Чего он к семье моей так прицепился?
   – А раньше чего не спросил? – брешет Шура. – Тогда, когда мать померла? Что молчал-то?
   – Не знаю! – ей Федор ревет. – Я не знаю! Мне бабки нужны, у меня же сестренки!
   – А мать кем была? – брешет Шура.
   – В больнице! – ревет ей мой Федор. – Была медсестрою! В ожоговом центре, слыхала такое?
   – Ты будь осторожнее, – Шура сказала, – а то еще сядешь, Мишок, за решетку…
   – Какой я Мишок? – заревел ей мой Федор. – Я Федя, Федора! Такой же, как сын твой!
   Она только лапой всплеснула:
   – Врунишка!
   – Ну, всё, мы пошли, – брешет Федор, – пора нам.
   И вышли на улицу.
   У-у-у, как там плохо!
   Хотя были звезды вверху и ревели. Но люди не слышат, когда ревут звезды. А я им в ответ заревел очень громко.
   – Чего ты, Мишаня? – спросил меня Федор. – Почти уж пришли. Не реви, скоро дома.

   Мы с Федором завалились в артистическую, где было темно, пахло медом и рыбой. Но это, конечно, был запах Оксаны. Оксана сидела одна на диване, а рядом на стуле лежала дохлая лисица. Она ее грела, у них это часто.
   – Привет, – говорит, – извини, что без спросу…
   – Привет, – брешет Федор и гладит лисицу. Чего ее гладить, она неживая?
   – А я убежала, – сказала Оксана. – Явился мой кадр, и я убежала.
   – Что значит явился? Куда он явился?
   – Ко мне, – она брешет. – Пришла, а он в душе. И вещи лежат на полу: сумки, куртка.
   – Он что-нибудь знает? – ревет ей мой Федор.
   – Похоже, что знает. Аркашка накаркал. Такое однажды у нас уже было. Чуть что, и Аркашка его вызывает.
   – А ты что?
   – А я – что? Пришла, а он в душе. Ну, я – ноги в руки – и дёру, конечно.
   – Чего ты от нас с Мишей хочешь? – он брешет.
   – Хочу, чтобы ты меня спрятал подальше. Вообще, не могу без тебя. Это точно.
   – Куда же, – мой Федор ревет, – тебя прятать? А ты передумаешь! Я-то ведь нищий!
   – А мне наплевать! – она брешет. – Пусть нищий!
   Тут Федор ко мне повернулся:
   – Мишаня! Спасать будем девушку. Ты ведь не против?
   Меня – сразу в клетку, и я завалился. Проснулся – их нет. Где мой Федор с Оксаной? Зато стоят Даша с Настеной и Неля. Все трое ревут, ничего не понятно.
   – Да жив и здоров! – ревет Неля. – А как же! Какая вам разница, где он ночует? То в цирке, то дома, то, может, с подружкой! Сейчас позвонит и придет, это ясно!
   И тут появился Аркадий с каким-то. Лица не поймешь, пахнет жеваной кожей. Какая-то кожа на нем, вроде куртки.
   – А вот и они! – забрехал нам Аркадий. – Здорово, ребята! Какими судьбами?
   – Они Федю ищут, – ревет наша Неля. – Домой не пришел, волновались девчонки.
   – А где он сейчас?
   – А никто и не знает.
   Тут я посмотрел на второго, под кожей. Он странный какой-то, ничем и не пахнет. Вот кожа на нем – она пахнет, конечно. А он – словно ватой набит из коробки.
   И тут в проходной появился наш Федор.
   – Здорово, Федора, – ревет ему Неля. – Ну, слава те, Господи! Вот и нашелся!
   – Федорка, – Аркадий ревет, – где Оксана?
   – А я почем знаю? Отсюда не видно!
   – За ней вот жених заявился, знакомься! Старчук, Стив Робертович.
   – Очень приятно, – ревет ему Федор, а лапы-то прячет.
   – Федора, – Аркадий ревет. – Дело ясно: отдай нам Оксанку и будешь свободен.
   – А я не повязан, – ревет ему Федор. – Откуда я знаю, где ваша Оксанка?
   – А бонус не хочешь? – вдруг брешет Аркадий.
   – Какой еще бонус? – ревет ему Федор.
   – Какой еще бонус? Ну, «Вольво», к примеру!
   Мой Федор стал красным, как лампа над клеткой:
   – А ну-ка валите, пока я тут добрый!
   – Не хочешь? Ну, круто! Тогда, брат, попляшешь!

   Они ушли. Неля набросилась на Федора и стала стучать по нему лапами.
   – Отдай ее, Федька! Отдай эту девку!
   – Какую? – ревет ей мой Федор. – Где девка?
   – Ну, всё, я пошла, – брешет Неля. – Сам думай!
   И всё, провалилась. А мы все остались: Настена, мой Федор и Даша, ребенок.
   – Мишаня, – ревет мне мой Федор. – Оксана у Шуры. Ты с ней там побудешь.
   Пришли мы все к Шуре. Там, правда, Оксана. Сидит со своей этой дохлой лисицей, в нее лапы кутает. Видно – замерзла.
   – Дашутка, Настена, – ревет тут мой Федор. – Вот это Оксана. Знакомьтесь, короче.
   А Даша с Настеной молчат, только смотрят.
   – Ну, всё, – брешет Федор, – ты с Мишей побудешь, а я отведу побыстрее девчонок. И сразу обратно. Оксанка, ты слышишь?
   – Пусти, – говорит она. – Мне надоело.
   – Куда-а? – брешет Федор. – Ведь ты обещала!
   – Да ладно! – Оксана ревет. – «Обещала»! А мне надоело! Пусти, я сказала!
   – Мишаня, – ревет тут мой Федор, – а ну-ка!
   И я подымаюсь на задние лапы и морду ей строю. Такую, что страшно.
   А Федор смеется:
   – Иди! Мы не держим!
   И Даша с Настеной смеются.
   – Ты к Стиву хотела? – ревет ей мой Федор. – Иди, на здоровье! Там домик в Торонто!
   И тут входит Шура. С большущею сумкой! А в сумке еда. Я-то сразу почуял.
   – Ага! – говорит. – Драгоценные гости! Давайте-ка чаю попьем. С пирогами.
   – Какого там чаю? – ревет ей Оксана. – Меня с Интерполом, наверное, ищут!
   – Ну, ищут так ищут, – сказала ей Шура. – Ведь ты им не вещь, а? Ведь ты же не кукла!
   – Я хуже, чем кукла! Я дорого стою! Машина, квартира! Инвестмент, короче!
   И тут наша Настя – как вся подскочила!
   – Женись на ней, Федька! Я всё тогда брошу! Я в школу вернусь! Обещаю! И в школу!
   – Я что? – брешет Федор. – Я не возражаю!
   Оксана к нему подошла: морда к морде, и он ее лапами сразу закрыл всю.
   Потом я не помню, что было, не помню. Мне дали пирог и варенья из яблок. И я долго ел и лизал все тарелки. Потом ушли Федор с Настеной и Дашей. И Шура ушла, но потом пришла снова. Оксана заснула. И я вроде тоже.

   Проснулся от рева. И вижу: мой Федор!
   – Девчонок украли! Украли девчонок!
   – Как это: украли? – ревет ему Шура.
   – А так! – он ревет. – В двух минутах от дома! Какой-то набросился сзади, упал я! Схватил их обеих, скрутил и – в машину! А мне чем-то брызнул в глаза, я ослеп весь!
   – В милицию надо! – ревет ему Шура.
   – В какую милицию? – брешет Оксана. – Они себе сами милиция, вот что!
   Тут Федор ее оттолкнул и – за трубку:
   – Отдай по-хорошему! Слышишь, Аркашка?
   Потом на меня нацепил мой намордник.
   – Куда ты? – Оксана ревет. – Ты рехнулся?
   – Он ждет меня в цирке! Он всё мне расскажет! Мишаню беру! Мне Мишаня поможет!

   И мы побежали по улице. Солнце горело. Стоял в небе треск, и оно было красным.
   Я испугался, что мы не найдем нашего цирка, но после заметил, что люди вокруг ходят со своими голыми мордами, и им – ничего, им нисколько не страшно.
   Наш цирк мы нашли. Я его не узнал. Над цирком у нас больше не было крыши. Арена намокла от сильного ливня, но пахла обычно, по-прежнему: по́том.
   А наших там не было.
   Тогда я стал нюхать и сразу всё понял. Во-первых, наш бурый осел всё же умер. Опилки еще пахли смертью и страхом.
   Потом я услышал румяна и пудру. Тут был Вячеслав, это грим его пахнет.
   На морду шел дождь, и мой Федор заплакал.
   – Мишаня! – ревел мне мой Федор и плакал. – Они нас сожрали! Ты видишь, Мишаня!
   Но тут появился, конечно, Аркадий. Я знал, что сейчас он появится, чуял.
   – Отдай! – заревел ему Федор. – Девчонок!
   – Воняете вы, – отвечает Аркадий. – И ты, и Мишаня воняете очень. Сводить бы вас в баньку, а, Федя? Пойдем-ка.
   – А где же все наши? – ревет ему Федор.
   – Какие там наши? Давно улетели.
   – А сестры мои?
   – Твои сестры в порядке.

   На улице нас поджидала машина, и мы в нее сели. Аркадий всегда курит трубку в машине, и я провалился от этого дыма.

   Увидел наш цирк. И внутри его листья. Потом лошадей, а потом Вячеслава. Потом еще бурого, Нелю и Настю. Потом много наших, но очень голодных.

   – Проснулся, Мишаня? – ревет мне мой Федор.
   Мы шли по лестнице, покрытой красным, и мимо нас бегали красные люди. Тащили бутылки, еду на подносах.
   Потом был балкон и внизу много пара. В пару жили люди, я видел их морды.
   Аркадий втолкнул нас в просторную клетку, где были диваны и зеркало тоже.
   – Давай, обнажайся! – ревет нам Аркадий.
   – Зачем? – брешет Федор.
   – А как же помыться?
   – Отдай мне сестренок! – ревет ему Федор.
   – Кургузый ты парень, – ответил Аркадий. – Ведь я не прошу: «Приведи мне Оксанку!»
   – Отдай мне! – заплакал мой Федор. – Отдай их!
   – Давай раздевайся! Воняешь, как лошадь!
   Мой Федор снял ботинки, и я увидел, какие у него слабые голые лапы, и нет никакой и нигде крепкой шерсти!
   – Трусы скидавай! Ты мне родственник, Федя!
   Мой Федор стоял и дрожал. Совсем голый.
   – Зачем тебе сестры? Ведь ты же женатый. Они еще дети! – ревет ему Федор.
   – Вот именно: дети, – смеется Аркадий. – Мои, кстати, дети.
   – Чего-о-о?
   – Заладил: «чего»? Говорю: мои дочки!
   – Ты врешь, гад! Ты, гнида, все это придумал!
   – Да что там «придумал»! Простое ведь дело! Любила меня твоя мать, ох, любила! Пришили мне щеку в ожоговом центре, попортил один фраерок. Ну, бывает. А тут твоя мама. Влюбилась как кошка. Отец-то уж твой ни на что не годился. Уколы там, химия, банки да склянки. А тут вот он: я. Молодой и здоровый. Мне щеку пришили. Минутное дело!
   Тут Федор вскочил и давай его – лапой! Аркадий смеется:
   – Потише ты, Федя. Успеем подраться. Так вот. Где мы это? Любила меня, ох, и сильно любила! Мужик ее скоро копыта откинул. Я звал ее замуж. Да, звал. Даже очень. Она говорит: «Не пойду, блин, мне стыдно». Ну, стыдно так стыдно. Сиди тогда в девках. Потом родила. Дочки вроде что надо. Я их не бросаю: деньжата, одежку… А лет через пять я и сам, брат, женился. Здоровая телка, совсем молодая. Родился пацан. Хорошо! Я доволен. А мать твоя, блин, в кипяток! Крики, вопли… Потом заболела. Ну, дальше ты знаешь.
   – Не ври! – брешет Федор. – Ни слову не верю.
   – Пошел, Федька, вон! – отвечает Аркадий. – Не ценишь ты, блин, ничего. Эх, не ценишь!

   Федор нацепил на себя одежду, схватил меня за ремешок, и мы побежали. На улице был уже вечер.
   – Мишаня, – ревет мне мой Федор, – да как же? Она же ведь мать мне, а тут эта гнида!
   Я думал, его пронесет – так он плакал. Я грел ему лапы, лизал ему морду. Потом чем-то очень паршиво запахло. Каким-то дерьмом вместе с одеколоном. Я чувствовал: кто-то стоит очень близко. Но кто, я не видел.

   – Пошли! – брешет Федор. – Пускай забирают! Она, Миша, блядь, да и все они бляди! Мне б только девчонок отдали! Слышь, Миша?
   И мы побежали по улице сразу. Над нами катилась луна в белой пудре.

   Шурин дом спал. Федор изо всех сил заколотил в дверь. Открыла нам Шура. Босая, в рубахе.
   – Оксана где? – Федор ревет. – Где Оксанка?
   – Я здесь, – отвечает Оксана и входит.
   – Убить тебя мало! – ревет ей мой Федор. – Какие ж вы подлые, бляди все, бабы!
   Оксана стоит и молчит. Шура тоже.
   – Давай собирайся! – ревет им мой Федор. – Везу тебя к Стиву! Туда и дорога!
   А сам вдруг упал. Как на льду подскользнулся. Стал белым, как пена, и не отвечает.
   – Оксанка, воды! – брешет Шура. – Оксанка!
   Но Федор уже задышал и заплакал. И Шура его обняла, как ребенка.
   – Молчи, Федя, слышишь? Молчи, успокойся!
   Тут в дверь застучали. Оксана открыла.
   Вошли тогда Стив, и Аркадий, и двое. Один пах дерьмом вместе с одеколоном. Он, значит, был тот, кого я уже чуял.
   – Ну, что же ты, сучка? – Аркадий смеется. – Совсем оборзела? Пойдем-ка подышим!
   Оксана тогда ему плюнула в морду.
   И тут всё вокруг стало красным и мокрым.
   Один, тот, который пах одеколоном, ударил Оксану, и Федор рванулся, но сразу упал. И тогда я не вынес. Я весь навалился сперва на Аркашку и стал его драть. И я драл его долго. Содрал шкуру с морды. Он сразу свалился. А я заревел и пошел на другого. Наверное, на Стива – задрать его тоже. Но тут мое брюхо вдруг стало горячим. Какой-то раздался хлопок, всё погасло.

   А я вдруг поплыл! В голубом и холодном. И всех их увидел. Аркадий был мертвым. А Стив был живым. Но плевать мне на Стива! Мне главное: Федор.
   Он маленьким стал, Федор мой, как ребенок. Меня он не видел. Он видел Мишаню. Мишаня лежал на полу, был весь красным. Тогда и я понял: Мишаню убили.
   Мне нужно бы было реветь. Да, реветь бы! А я плыл и плыл. И глядел, как он плачет. Он думал, что я его бросил.
   Не брошу!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация