А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дроздово поле, или Ваня Житный на войне" (страница 8)

   Глава 8
   Девочка Яна и цыганка Гордана

   Отняв ручонку у Росицы Брегович, белоголовая, с волосами, как одуванчик, девочка подбежала к Златыгорке и требовательно сказала:
   – Тетя, верни мою маму! Ты слетела с неба, я видела… У тебя там знакомые, ты, наверно, самого Бога знаешь! Скажи им, что я без мамы не могу, это они плохо сделали, не подумавши.
   Бедная посестрима – что ей еще оставалось – обещала попросить, кого следует, но, дескать, остальное не от нее зависит…
   – Ты только попроси, они тебя послушают, – уверял ребенок, вцепившись в руку своей заступницы (в левой руке девочка держала какую-то мягкую игрушку).
   Златыгорка опустила голову. А Ваня, узнав у Росицы Брегович имя девочки, присел перед малышкой на корточки и спросил:
   – Яна, а как зовут твою маму?
   Девочка отвечала: Вилина.
   Ваня с Шишком и Златыгоркой переглянулись: Вилина?! Конечно, могло быть простым совпадением, что это имя так похоже на…
   Уже совсем развиднелось. Они стояли на вершине холма, а внизу, казалось, навеки застыл покореженный поезд, и вот он – мост через реку: чернеет дымящийся, переломленный посередине, искореженный остов. Ваня отвел Златыгорку в сторону, – правда, Яна так и не отцепилась от крылатой девушки, но мальчик решил, что детские уши тут не помеха, – и попросил посестриму еще раз спеть: как там было про мост в песне Виды? Только не слишком громко: ему не хотелось, чтобы Росица Брегович услыхала предсказание… И Златыгорка тихонечко напела:

Когда ястреб снесет железны яйца,
Когда упадут те яйца на землю
И порушат хороший мост,
То в грозе погибнет последняя вила,
Самогорска-прекуморска.
А как не будет на свете белой вилы…

   – Да-да, понятно, – махнул Ваня рукой на плохую концовку. – И что там дальше…

Посестрима закончила:
Воспитают самовилу чужие люди,
Взлелеют сироту и воскормят,
Но вспорхнула голубка —
Улетела в дальние края.
А узнаете вилу по двум крылам,
По двум крылам, да по первым словам:
С просьбой обратится самовила к вам…

   Да, кивнул Ваня. С просьбой… Просьба была: вернуть маму.
   А внизу, вокруг поезда, похожего на полураздавленную гусеницу, копошились люди-муравьи: пришла, наконец, дрезина, приехали врачи на машинах «скорой помощи», – транспорт остался на шоссе за лесом, – даже вертолет прилетел с военными.
   Мальчик приметил одинокое тело женщины в белом пальто – на него указывала Яна – и стремглав бросился вниз. Шишок – за ним.
   Ваня наклонился послушать сердце – не бьется. Женщина лежала на боку – посмотрели: нет, крыльев у нее нет, и, живая, она не обращалась к ним с какой-либо просьбой… Переглянулись: слава богу, значит, не вила! И все же… Вот он – разбомбленный мост! И… вон на склоне стоит маленькая Яна, которая, лишь увидав Златыгорку-вилу, тотчас прилепилась к ней – как и говорил Шишок.
   А домовик стал уверять, будто помнит эту женщину: мать с дочкой ехали в том же вагоне, что они… Выходит, постень спас девочку – когда чуть не силком выпроваживал всех из вагона. Неужто Яна – и есть вила?! Вполне возможно, что ее когда-то удочерили, только этого, им, скорей всего, не узнать… Пока еще она бескрылая – да ведь и сама Златыгорка обзавелась крылышками, уже став взрослой!
   – Значит, что же – дело сделано: вила спасена?! – спросил Ваня Житный у Шишка. Но тот покачал головой и многозначительно произнес:
   – Война-то еще идет…
   – Выходит, Яну от себя отпускать нельзя?!
   Домовик кивнул: вот именно!
   Рядом с мертвой женщиной лежала замшевая сумочка, Шишок, не раздумывая, подхватил ее и сунул за пазуху. Ваня посмотрел по сторонам: кажется, никто не заметил, а то ведь примут за мародеров!..
   Поднялись к своим. Росица Брегович стала намекать, что не мешало бы отдать девочку властям, дескать, пускай полиция ищет родных Яны… Но Шишок отбрил ее, мол, они сами найдут всех родных, если уже не нашли… Пятилетняя девчурка на вопросы отвечала, что живет она в Белграде, в высотном доме, у нее есть бабушка, а папа живет в соседнем подъезде и приходит по выходным (сумку на предмет точного адреса еще предстояло перешерстить). Настырная Росица твердо сказала, что отвечает за девочку – поскольку первая ее нашла, поэтому куда они – туда и она…
   – Тьфу ты! – сплюнул Шишок.
   А Ваня в глубине души был даже рад такому повороту событий, хотя спросил:
   – А твои родные тебя не потеряют?
   – Не потеряют! Я им позвоню!
   Но первым делом надо было найти Березая. В напрасных поисках лешака прочесали всю гористую округу. Златыгорка заслала жаворонка под самый облак, но птах и оттуда не смог ничего углядеть: вот ведь, на свою голову, одели лешего в камуфляж!
   Белокурую Яну вила посадила себе на закорки. Но взлетать не взлетала, как ни просила ее девочка, говорившая: а давай я с тобой на небо полечу да и сама там попрошу, кого следует, насчет мамы…
   Совсем вымотались, голоса сорвали, звавши лешака, – и к середине дня решили все ж таки покинуть пропащее место: дитёка просила пить-есть, да и самим подкрепиться не мешало.
   Мальчик по секрету от Росицы рассказал посестриме, мол, они с Шишком решили, что Яна, судя по всему, вила и есть, а что ты думаешь по этому поводу?.. Но первыми высказались птахи – стали бурно протестовать. Соловей присвистнул:
   – Эта белобрысая сопля – вила? Да я тогда сокол-сапсан!
   Жаворлёночек поддерживал товарища:
   – А я сойка! А я сойка!
   Но Ваня понимал, что птахи просто приревновали: они не могли, как прежде, восседать на плечах хозяйки, поскольку на закорках теперь сидела девочка, сплетя пальцы на горле Златыгорки. Ну а посестрима (несмотря на уверенья Шишка, что рыбак рыбака видит издалека, а следовательно, и самовила – самовилу), не могла с точностью сказать, что Яна – та, кого они ищут. Ежели бы, дескать, у ней пробивались крылышки… Но крылышки не пробивались!
   На привале девочка принялась баюкать своего мягкого зверька. Ваня Житный, разглядев, что это Микки-Маус, сгоряча сказал: натовец, плохая игрушка!..
   Яна вытаращила глазенки:
   – Так это он нас бомбил?! – и швырнула мышь в кусты.
   Росица Брегович покрутила Ване у виска. Но, едва они двинулись дальше, Яна бросилась обратно, подобрала своего мышонка и сказала мальчику, что она взяла натовца, потому что бомбил не он, а другие, она точно сейчас узнала… И принялась воспитывать мышь:
   – Вы, конечно, думали, что в нашем поезде едут коты и кошки, да? Том едет, с которым Джерри не ладит, и еще другие?.. А ехали мы с мамой… Ты там передай своим натовцам, чтоб они в нас ракеты больше не пускали… А то в другой раз я не стану за тобой возвращаться, будешь лежать в грязи до самой смерти…
   Отчитав провинившегося Микки-Мауса, Яна с чистой совестью вновь принялась баюкать страшненького несмышленыша. Соловей с жаворонком, наблюдавшие за процессом с ближайшей буковой ветки, заворчали: дескать, это чудище неизвестной породы надо было оставить в лесу, коршуну на расклевание!
   И вот спустились наконец к шоссе и направились к Лесковцу – Златыгорка частью своей птичьей души в точности помнила направление. Огибая очередной взгорок, за поворотом увидели сидящую на обочине женщину, которую все: и сербы, и русские, и взрослые, и дети – тотчас признали за цыганку. То ли одежка была у ней цыганская, то ли лицо, то ли стать, то ли повадка, то ли всё вместе, но, только бросив на нее один взгляд, каждый твердо знал: вот цыганка. И каждый, как Нострадамус, мог с точностью предсказать, что сейчас эта цыганка сделает…
   Так и вышло: женщина несколько лениво поднялась, отряхнула линялый подол и двинулась навстречу путникам. Встала поперек дороги и, когда компания поравнялась с ней, преградила путь Златыгорке, низким голосом бормоча привычные слова:
   – Бриллиантовая моя, позолоти ручку, погадаю, всю правду скажу…
   Вила ссадила Яну на землю – а цыганка тут же сунула нос в ладонь Златыгорки, цокая языком, покачивая головой и даже вскрикивая. Шишок попытался отшить приставалу, но крылатая девушка кивком его остановила: видать, посестриму, в отличие от остальных, никогда не видавшую цыганок, очень удивило, что такого могла найти эта женщина в ее ладони. Рука как рука!
   – У меня пять пальцев, так же, как у тебя, – на всякий случай уточнила Златыгорка.
   Цыганка же вопила: дескать, бедная ты бедная, прибыла сюда из далеких краев, где оставила мать и суженого, и никогда ты с ними не свидишься!.. Посестрима при этих словах страшно побледнела. Но тут цыганка повела пальцем по линии жизни и в свою очередь побледнела, а после и посерела: линия жизни просочилась куда-то под рукав. Торопливо завернув его, цыганка увидала: жизненная линия тянется до… локтевого сгиба! Цыганка тихо выругалась и потребовала снять перчатку с левой руки. Шишок зашипел: не снимай, де! Но Златыгорка все ж таки сдернула черную перчатку. Когда серебряная шуица оказалась на свету, цыганка повалилась на домовика, которого, конечно, нелегко было сронить на землю. Придя в себя, женщина с жадностью вцепилась в серебряную ручку, на ладони которой были прорисованы все обычные линии, имелся даже бугор Венеры, да и с рисунками на пальцах, дающими отпечатки, у каждого на особицу, все было, кажись, в порядке. Понюхав руку, цыганка, в конце концов, воскликнула:
   – Не хочу денег! Ничего с тебя не возьму! В первый раз такое вижу! Меня Гордана зовут, а тебя как?
   Златыгорка представилась. Как зовут остальных, цыганку не волновало, но ради горбуньи-серебряной ручки она выслушала и другие имена. И, пристроившись сбоку, потелепалась с компанией. Шишок вновь хотел спровадить цыганку, дескать, иди своей дорогой, но вила неожиданно встала на защиту Горданы. Разве она мешает? Пускай идет, дорога-то общая… А цыганка принялась рассказывать, обращаясь большей частью к Златыгорке, но и на остальных иногда взглядывая.
   Она, де, с поезда! Слыхали – американцы пассажирский состав разбомбили, из Салоник ехал! А она на заработки в Грецию ездила… Все пропало, бомба угодила в вагон – и все деньги, все платья, все куртки сгорели! С ней еще подруги ехали – никого не осталось, всех на кусочки разорвало! На мелкие цыганские кусочки! А метили-то в нее! Да. Крылатая ракета метила в нее, в Гордану! Но она перехитрила глупую ракету: как увидела, что та промахнулась, в мост угодила, так прямо на ходу, в чем была, с поезда соскочила – и деру! Только боится она, что этим дело не кончится… Ей бабка – когда она еще пешком под брюхом коня проходила – говорила: придет, дескать, такое время, когда за тобой топор станет гоняться! А топор – по-ихнему томагавк! Они так свою дурацкую ракету назвали! Вот охота и началась! Три месяца, мол, будет летать за тобой топор, разрушит полстраны, а попадет ли в нее, Гордану, нет ли – так и не сказала ведь бабка. Померла.
   Тут Шишок в третий раз решил отвязаться от цыганки – к тому ж еще не простой, а сумасшедшей: дескать, ежели за ней ракеты станут гоняться, так им тем более не по пути! Как-то вот не хочется оказаться подле цыганки в момент, когда тот томагавк в нее жахнет! И в третий раз Златыгорка, уже совсем рассердившись, сказала, чтобы домовик оставил Гордану в покое, она пойдет с ними и до тех пор будет идти, покуда сама не решит свернуть в свою сторону…
   «Ничего себе заявочки!» – переглянулись Ваня Житный и Шишок. Но поскольку все они оказались на Балканах из-за Златыгорки, явившейся невесть откуда, чтобы спасти белую вилу, а заодно и белый свет, то последнее слово, конечно, осталось за крылатой девушкой.
   В попутном микроавтобусе катили в Лесковац, который, по словам Росицы Брегович, был знаменит тем, что здесь родился Гойко Митич, как раз и бегавший с томагавками в фильмах про индейцев. Но Ваня про кино знал мало, а уж Шишок со Златыгоркой – тем более… Только Гордана, услыхав про томагавки, заинтересовалась, да птахи, услыхав название фильма «След сокола», где тот Гойко снимался, стали кричать, что лететь в этот город, где такие следы, им чего-то вот не хочется!
   Вышли на окраине городка. Шишок метил в столовую, дескать, он бы сейчас с превеликим удовольствием каши потрескал, но столовых что-то не наблюдалось, пришлось идти в бар «Чао». В баре с прощальным названием было пустовато, только за столиком в самом углу сидели двое мужчин в черной форме.
   Толстый бармен за стойкой мрачно сказал, что света нет, поэтому кофе тоже нет. Предложить он может только ракию – хоть сливянку, хоть грушовку…
   – А вода простая есть? – спросил Шишок. – И чего-нибудь пожрать…
   – И еще позвонить бы… – попросила Росица Брегович, но бармен, поджав губы, отвечал, что воды тоже нет, и телефон не работает, что они, с луны свалились? После бомбежки все коммуникации нарушены… Тут цыганка Гордана закричала, что они не с луны, а как раз с разбомбленного поезда и свалились, с ними ребенок, все пить-есть хотят, что за беспредел!
   Бармен тут мигом принес им соки, минералку, гору бутербродов и даже две тарелки каши – только вчерашней, холодной.
   – И от рюмочки ракии никому еще плохо не становилось, – подойдя к посетителям во второй раз, мигнул бармен Шишку на графинчик в одной руке и букет рюмок – в другой.
   Домовик, вздохнув, согласился. Но Ваня, помня, что постень после выпивки становится буйным, был начеку – извинился: дескать, нельзя ему… Зато Гордана от сливянки не отказалась, да и Златыгорка выпила рюмашку и облизнулась. Дескать, ого, лучше, чем винище!
   – А то! – обрадовался бармен и представился: меня Стояном зовут, и подлил женщинам, да и себе плеснул.
   Яна, видя, что ее заступница взялась за рюмку, мигом придвинулась поближе к Росице Брегович. А Шишок, учуяв, что происходит ущемление мужских прав и достоинств, понахмурился – и налил себе до краев. Ваня только охнул. Златыгорка же и соловью с жаворлёночком дала попробовать ракии, после чего птахи кверху лапками рухнули в тарелку с манной кашей, едва не утопли.
   Люди в черной форме вышли из бара, грохнула стеклянная дверь. А бармен кивнул на них: дескать, наши ребята, армейские! А под утро, мол, сюда шиптары понаведались, совсем обнаглели! Ваня с Шишком непонимающе переглянулись: какие шиптары?.. Бармен удивился – что вы, совсем не в себе, контузило, что ли, вас? Албанцы, конечно! Он, де, не знает, как живой остался, обслуживая боевиков под автоматными стволами. Кстати, шиптары в таком же камуфляже были, что и вы… И чего им тут надо было?! Своим уж дал наводку, с ними парень был странный, вот, поди ж ты какой: с зеленой бородой и желтой собакой!
   – Что?! – в три голоса вскричали домовик, человек и вила.
   – Где они?! Куда подевались?! – заорал Шишок и шарахнул кулаком по столу.
   Бармен пожал плечами, кто, де, их знает – они ж не по-сербски гуторили, разобрал он, правда, одно слово: Приштина – так, может, туда направились… Ежели, конечно, наши не пришьют их по дороге…
   Шишок принялся выспрашивать у Стояна, как обращались шиптары с зеленобородым, бармен отвечал: никак не обращались, он понял так, что парень – тоже шиптар, говорил-то ведь по-ихнему!
   И Ваня, ужасаясь, понял, что произошло: Березай по пятнистой одежке принял первых встречных за своих… Или решил, что они приведут к своим… Ну а услыхав албанскую речь, лешачонок, знать, тут же переключился на нее и стал делать свои вокзальные объявления на этом языке (дар Златыгорки тут боком вышел!), шиптары же, услыхав, что малый говорит по-албански, видать, тоже решили, что это свой!
   Решено было двигаться по следу Березая – в Приштину. Благо, оказалось, что езды до этого города всего ничего.
   Расплачиваясь за выпивку и еду, бесшабашный после сливянки Шишок расстегнул куртку, так что показалась больничная полосатая пижама, и вытянул из кушака американскую купюру. А Ваня, поймав цепкий взгляд цыганки, брошенный на вздутый кушак, затосковал: ну вот, как пить дать, останется Гордана без пальцев, а ведь они бы еще ого как могли пригодиться ей в ее цыганской работе!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация