А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дроздово поле, или Ваня Житный на войне" (страница 3)

   Глава 3
   Сундук домовика

   Бабушка Василиса Гордеевна затеяла баньку: дескать, надо попарить гостью, а то не по-людски выходит… Ваня натаскал дров, натопил бревенчато строенье от души – и бабы отправились в первый пар. Только непонятно, как бабушка спину станет шоркать крылатой девушке… И вообще – можно ли мочить те крылышки? Птички Златыгоркины тоже сунулись было в парилку, но сразу с ужасными криками вылетели обратно. А посестрима, вернувшись, хорошенько отряхнула крылья в сенцах и окропила выбежавшего ей навстречу Ваню с головы до ног.
   После того, как и мальчик намылся, уселись наконец за стол, и картофельные шаньги пошли на ура, а птахи склевали все крошки до единой.
   – Вона как! – обрадовалась Василиса Гордеевна. – И со стола сметать не надо!
   После угощенья бабушка принялась расспрашивать чужестранную гостью: дескать, чего ж ты, милая, пожаловала к Ване Житному? Али наскучилась, али по делу какому?
   Златыгорка отвечала, что наскучиться тоже наскучилась, но больше явилась по делу: едва добралась до Старой Планины, как вынуждена была ринуться вслед за побратимушкой… Ваня удивился: что ж ты, четыре года добиралась до дому?! Али досюда столько годков летела? Златыгорка покачала головой: нет, новый месяц раз только народился, пока я неслась к своим горам… А сюда я и вовсе скакнула единым духом. Ваня почесал в затылке и решил, что, видать, время там и тут течет по разным руслам…
   А гостья продолжала: мать, де, белая Вида, повела ее к Девичьему источнику, тому самому, что возвращает девичество, но только заглянула в источник – так отпрянула. Увидала Вида в том источнике некое белое дитя, и было оно последней вилой на белом свете. И открылось белой Виде, что дитю тому грозит страшная опасность… И еще открылось самовиле, что живет дитя там же, где и названый ее сын Ваня, и в те же самые мгновения. Вот что спела Вида, отправляя дочь свою Златыгорку за помощью к побратиму:

Когда ястреб снесет железны яйца,
Когда упадут те яйца на землю
И порушат хороший мост,
То в грозе погибнет последняя вила,
Самогорска-прекуморска.
А как не будет на свете белой вилы,
Так и белый свет не устоит ведь…

   Мальчик покачал головой: ну, известное дело – апокалипсис, следующий год – двухтысячный! Ваня не очень верил в такие пророчества, но уж больно издалёка прилетела Златыгорка, чтобы беспокоиться по пустякам… А крылатая девушка продолжала высоким голосом, от которого стекла в окнах лихорадочно дребезжали и стаканы стукались друг о дружку безо всякого людского участия:

Воспитают самовилу чужие люди,
Взлелеют сироту и воскормят,
Но вспорхнула голубка —
Улетела в дальние края.
А узнаете вилу по двум крылам,
По двум крылам да по первым словам:
С просьбой обратится самовила к вам…

   И, спев всё, что требовалось, посестрима сказала: вот почему я тут! Мать думает, что мы можем спасти последнюю вилу и сохранить белый свет!
   Василиса Гордеевна отнеслась к предсказанию со всей серьезностью. Дескать, вилы шутить не любят!
   – А ты откудова знаешь? – удивился Ваня. – Ты разве с ними знакома?
   Бабушка хмыкнула: что ж она, совсем темная личность, дескать, в ранешные-то времена, бают, и здесь живали такие крылаты девушки, звали их берегинями. Потом, правда, повывелись они. А ее прабабушка Феофания рассказывала и про вил, знакомство с ними не водила, а слыхать про них слыхала… Феофания гуторила, что проживали они в то время в некотором царстве…
   – В каком?! – хором воскликнули побратим с посестримой.
   – Ой, в далеком! – отвечала Василиса Гордеевна. – Где-то в Балканских горах! Может, и эта последняя из вил тоже там проживат?!
   Златыгорка вознамерилась сразу лететь на поиски последней вилы, но бабушка ее остановила: дескать, обмарковать всё надо, здешних мест ты не знаешь, жизни нашей – тоже… И потом, с твоими крылышками далеко не улетишь – как раз до первого милиционера…
   Тут Ваня, обеспокоенный тем, что про него забыли, воскликнул:
   – А я? Ты думаешь, я брошу Златыгорку, дома останусь?.. Не-ет, я тоже поеду…
   – Поедешь-поедешь, – отмахнулась бабушка. – Да толку от тебя не больно много! Вон даже усы еще не пробиваются, и молоко на губах не обсохло!
   Ваня страшно обиделся, машинально щупая легкий пушок над верхней губой. Как это – не пробиваются?! Но тотчас забыл все обиды – потому что бабушка Василиса Гордеевна сказала вдруг такое!.. Дескать, что ни говори, а ведь опять придется Шишка звать на подмогу! Ваня даже заикаться начал:
   – К-к-к-как Шишка? Ты же уверяла, он п-п-п-плоть себе десять лет будет высиживать, я п-п-п-посчитал: в девяносто третьем году мы за мелом ходили, значит, т-т-т-теперь т-только в две тысячи третьем его можно вызывать!
   Но Василиса Гордеевна отмахнулась от Вани: молчи уж, математик, а попытка, дескать, не пытка. И принялась шарить в ящиках комода, наверное, кудель искать… А как же козлиная шерсть, которая тоже требуется для вызова домовика?! Ведь Мекеши нет на свете – погиб козел безвременной смертью, нажравшись какого-то просроченного лекарства в заулочной балке, куда сваливают что ни попадя. Закопали Мекешу в дальнем конце огорода – уж и тоненький развиленный клен успел вырасти из упокоенного козлиного тела. Даже Ваня тосковал по Мекеше, даже осиротевшие дворовые ворота поскучнели – никто с ними не разговаривал, никто на них не посягал, кроме дождя да снега!.. А уж бабушка как печаловалась! После гибели козла и стала сдавать Василиса Гордеевна – завела речь о шпионах…
   Но как теперь быть с козлиной бородкой, которую требуется затолкать в левое ухо? Но, оказалось, что бабушка вовсе не о шерсти печется – фонарик ищет. Ване батареешный светильник сунула, затеплила керосиновую лампу – и первая отправилась в подпол. Ваня со Златыгоркой – следом. А птахи, конечно, не полезли под землю: мы, де, не кроты, кроты – не мы!
   Когда по узкому подземному ходу, уводившему из подпола, добрались до темного провала – отсюда в прошлый раз и выкликали они домовика, – бабушка Василиса Гордеевна, поглядев на Златыгоркины крылышки, прозрачно намекнула, что надо вниз спуститься, потому как на зов постень нонче вряд ли откликнется… Посестрима, ни о чем не спрашивая, кивнула, вначале посадила на спину Василису Гордеевну и спустилась с бабушкой на дно темного колодца, а после пригласила Ваню: присаживайся, де, побратимушко…
   Свет фонарика выхватывал из тьмы однообразные земляные стены, прошитые какими-то белыми кореньями, только раз из бокового хода выметнулась стая летучих мышей и чуть не смела Ваню с посестриминой спины. Далеко-далеко внизу дрожало тусклое пятно света – это бабушкина керосиновая лампа служила маяком.
   Наконец Златыгорка опустилась на твердую почву, и Ваня, выпустив из рук верхушки изогнутых крыльев, соскользнул со спины посестримы. Василиса Гордеевна велела Златыгорке вертаться в избу: дескать, они дадут знать, когда решат подыматься – и вила с видимым облегчением кивнула. Знать, крылатой девушке не по себе было под землей-то!
   Самовила с шумным порсканьем умчалась наверх, а бабушка и внук остались в подземном колодце.
   Василиса Гордеевна открыла висячий замок, висевший на заросшей землицей дугообразной дверце. Та со скрипом отворилась, и они ступили внутрь, немедленно напоровшись на стол, который стоял почему-то поперек входа. Сдвинуть столик не вышло – ножки вросли в землю, так что пришлось пролезать под ним, чтоб оказаться внутри помещенья.
   Вылезли из-под стола и оказались вроде как в своей кухне! Все тут было, как наверху: и печь, и ухваты, и чугунки, даже стол с табуретками в том же месте. Правда, дверца, их пропустившая, помещалась там, где у них находилось окно. Поэтому и пришлось им пролезать под столом. И все было в десять рядов затянуто паутиной – даже чугунки с кастрюлями, куда бабушка позаглядывала, инспектируя насчет еды. На дне ведра спала здоровенная жаба, приоткрыла на керосиновый свет глаза и тут же снова заснула.
   Коридорчик оказался с правой стороны. Ваня не поленился заглянуть на полати, но там никто не спал. И вывел коридор не в прихожую, а в зал! И, получалось, окна тут обращены не на дорогу, а… в сенцы, что ли? Окошки были плотно занавешены старыми половиками, а отодвигать половики, чтобы взглянуть, что там, за ними, не хотелось…
   Ваня осветил фонариком фотографии в простенке: Шишок на них блистал во всей красе, а вот дедушка Серафим Петрович с боевыми товарищами, оружие, пушки, грузовики, самолет и даже лошади были какими-то призрачными, то ли есть они, то ли нет их…
   Мальчик заметил, что угол между столом и комодом странно вытянут – не прямой, а острый… Ваня протиснулся за комод и шагнул в угол, потом сделал еще шаг, еще один… и, к его удивлению, сколь ни шел, никак не упирался в стенки. Угол все вытягивался и вытягивался – вот бы математичка удивилась! Тут мальчик опамятовался и решил повернуть, обернулся: а сзади полная тьма, непроницаемая для жалкого фонарного света! Побежал, что есть ног – а жилища все нет, что за чертовщина! Наконец увидел Ваня дверь – точь-в-точь такая, как у них, в сенцы ведет: с разбегу толкнул дверку и вправду оказался в сенях, отпахнул другую дверь – и выметнулся на крыльцо, сгоряча сбежал по ступенькам и посреди лестницы остановился… Лесенка висела в полной пустоте! Тяжелая, смрадная тьма окружала его. И снизу пахнуло вдруг чем-то таким нездешним, аж волосы на голове шевельнулись… Ваня развернулся и сделал один осторожный шажок наверх, другой… Но что-то тянуло его сбежать вниз, причем прыгать через три ступеньки разом, а может, и на перила сесть – да и ухнуть вниз! Мальчик остановился с занесенной ногой – не развернуться ли?.. Но тут светлый прямоугольник возник где-то далеко-далеко вверху – в двери стояла с керосиновой лампой бабушка Василиса Гордеевна, вглядывалась в бездну. Разглядела что-то, спустилась до Вани, ухватила его за руку и молча потянула наверх.
   Когда обе двери закрылись за ними, спросила: ты что ж, в тартарары собрался? Дак там Шишка ведь нету. Не отставай, держись меня…
   Больше Ваня на уловки углов, которые по-прежнему нет-нет да вытягивались, не попадался. Да постеня ни в одном перекошенном углу и вправду не видать было!
   Подошел мальчик к холодной печи – и вдруг до слуха донесся какой-то шум, приложил ухо к беленой стене и услыхал: будто всплеск, после скрип… Это что такое? Оглянулся вопросительно на Василису Гордеевну, а та сказала: дескать, печка, знать, вокруг нашего колодца сложена. Ведро спустили в колодец – вот и плеснуло, а потом пошли вытягивать скрипучим воротом… Бабушка и внук покачали головами: вот те на! Это что ж выходит: огонь вблизи воды обосновался?.. Если, конечно, Шишок когда-нибудь топит печь…
   Нашли балалайку, валявшуюся в спаленке, на полу: розетка, над которой тянулись три струны, тоже была в поперечной паутине, хочешь – обычным манером играй, хочешь – на паутинных струнах наяривай…
   Коврик над заправленной, но густо засыпанной землицей кроватью домовика тоже имелся. Да только вот лицо сестрицы Аленушки оказалось сильно искажено: один глаз выше, другой ниже, нос – на лбу, рот на щеке… Да и вся картина из каких-то кубов, призм да треугольников. Так что Ваня, покумекав, в конце концов решил, что над Шишковым жилищем хорошенько потрудился какой-нибудь кубист. А может, и сюрреалист. Не иначе, на чай к постеню захаживали Пикассо с Дали – вот и результат!
   На крышке сундука, запертого на внушительный замок, лежала истрепанная книжка в пыльной обложке-оборванке. Ваня частично прочел, частично восстановил название: «Повесть о настоящем человеке». И вдруг книжка подпрыгнула, как живая, – это крышка сундука заходила ходуном, снизу удары доносились и стоны… Неужто в сундучке кто-то погребен?!
   Пудовый замок внезапно сорвался со своего места, едва Ване в висок не угодил! Крышка откинулась – Ваня успел подхватить книгу и… и ничего! Мальчик, усмотрев Василису Гордеевну, которая ушла зачем-то в соседнюю комнату, осмелился заглянуть в сундук… И заорал благим матом!
   Там, свернувшись эмбрионом, в каком-то пузыре лежал… некто… Вот, прорвав пленку пузыря, высунулись кончики пальцев, вот рука показалась… Удар ноги – пузырь с треском лопнул! А из сундука уж выбирается домовик собственной персоной, все в той же Ваниной больничной пижаме, на груди медаль «За отвагу», и на чем свет стоит ругается.
   – Опять они воплями меня встречают! И это вместо праздничного салюта! Тьфу, что за пакость! – Шишок отплюнулся от обрывков пленки, обтер губы, продрал загноившиеся глаза и уставился на Ваню.
   Лицо домовика было похоже на гладкий колобок, безо всякого людского образа. Но постень быстро исправился, помял свою харю, как глину: и тотчас вылепилось на нем нынешнее лицо мальчика, даже удивление то же самое. А Ваня заметил, что левый рукав у пижамы пустой, заткнут за солдатский ремень… Это что такое?! И… еще от постеня заметно попахивало нафталином, как будто перед тем, как залечь в спячку, он решил обезопасить свои буйны кудри от происков зловредной моли…
   А тут и Василиса Гордеевна появилась, подняв повыше керосиновую лампу и ворча: дескать, зарос ты грязью, Шишок, по самое горло, никакого порядку у тебя нет, и все у тебя, куда ни глянь, сикось-накось идет…
   Домовик, позевывая, отговорился:
   – Жонки-то нету у меня, некому за порядком следить…
   – Меньше дрыхнуть надо, – проворчала бабушка. – Тогда и порядок какой-никакой будет… А то стыдоба ведь! Вот пришли к тебе гости – и что?..
   – А я никого не звал! – осердился домовик, вырвал у Вани книгу и стукнул о сундук, аж столб пыли полетел от книжицы. – И по договору как: я к вам могу ходить, а вы ко мне – ни-ни! Пришли незваные – и чужую избу хаете! Сами вы нарушители порядка!
   – А что у тебя с рукой, Шишок? – решил вмешаться в неприятный разговор Ваня.
   – Что-что! Не видишь что? Ничто! Еще левая рука не успела вырасти, а вы уж тут как тут! Никак без домового не управятся! Хорошо хоть ноги имеются, а то бы как героя Мересьева заставили: ползи, Шишок, выполняй людские поручения… – домовик потряс перед Ваниным носом «Повестью». – Никакого житья от вас нет! Еще и пустые пришли: нет бы гостинцев каких принести, сколь лет маковой росинки во рту не было… Лежал позабыт, позаброшен… – постень всхлипнул и утерся пустым рукавом.
   Тут бабушка Василиса Гордеевна сказала, что у них наверху давно угощенье приготовлено: и шанежки, и перепечки, так что хватит болтать и жаловаться по пустякам…
   – А сушки есть? – ворчливо спросил Шишок, сглатывая слюнки.
   – И сушки есть, – закивал Ваня. – Даже «Барбарис» купили – леденцы такие, вкусны-е… – Он с сердечной тоской заметил, что домовик, в отличие от него, нисколь с девяносто третьего года не вырос.
   – Ну ладно, что с вами сделашь, все равно не отвяжетесь, пошли уж! – и постень, сунув книжку за ремень и подхватив балалайку, повел их какими-то своими путями.
   Завернули в угол, оказавшийся тупым, потом Шишок нырнул в узкий лаз – поди, крысиный, – бабушка с Ваней следом… И так, на четвереньках, поползли по извилистому ходу наверх, пока не оказались в тесном, душном и ужасно жарком помещении. Ваня даже заподозрил, что завел их разобидевшийся домовой в тартар… Но Шишок поддел башкой крышку, которая взлетела к задымленному потолку, поймал ее, положил на бок и кивнул: выходите!
   Оказалось, что это была крышка полка, а вылезли они в своей собственной, еще не выстывшей бане. Василиса Гордеевна покосилась на сломанный полок, но пенять Шишку не стала, а Ваня вздохнул – ну вот, теперь ему баню ремонтировать…
   А настроение домовика подскочило до высшей ртутной отметки, когда увидал сиятельную девушку с большими крыльями, встречавшую их в дверях со словами: что ж так долго-то, я уж беспокоиться начала…
   – О-о-о, какие у вас тут изменения! – воскликнул Шишок. – Так бы сразу и сказали, а то темнят, мудрят…
   – Кто темнит? – строго отозвалась Василиса Гордеевна. – Как раз в помощь Златыгорке тебя и разбудили… А ты, не выслушав как следует, начинашь… – И бабушка многозначительно представила вилу: – Это Ванина посестрима …
   Шишок – великий знаток этикета – шаркнул ножкой, приложился к ручке дамы и тут только спохватился:
   – Как посестрима?! Хозяину – названая сестра? Выходит…
   – Выходит, и тебе тоже… – кивнула бабушка и докончила: – Не чужой человек… – и шепнула на ухо Шишку: – Значит, свататься к ней ты никак не могёшь…
   – Всегда вот так! – вздохнул домовик. – Ложка дегтю в бочку меду!
   – Ты – как раз эта ложка дегтя и есть! – беззлобно поддела его Василиса Гордеевна.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация