А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Смерть поэта" (страница 4)

   Юноша замолчал. Глаза его горели на побледневшем лице. Пушкин видел его как раз на фоне камина и казалось, будто перед ним маска с овальными прорезями, сквозь которые просвечивает пламя. Ему стало жаль молодого человека, всерьез полагавшего, что он может своим участием что-то изменить в этом мире, поправить…
   – Друг мой! – осторожно начал он. – Я глубоко понимаю ваше участие, и не далее как перед вашим приходом я также размышлял о том же. С одной стороны вы правы: возможно, преступлением является не только – Боже упаси! – убийство поэта, но и само желание поставить на карту жизнь поэта, даже если этот поэт – ты сам. Но как сбросить со счетов такие человеческие вещи, как честь и достоинство? Что будет этот поэт, если потеряет их? Да, он останется поэтом, но будет ли он после этого человеком? Будут ли другие люди внимать ему, коль скоро поймут, что перед ними существо иного племени? Во всяком случае, я приношу вам свою благодарность за попытку принять участие в моей судьбе, милый друг.
   Пушкин тяжело вздохнул и поднял глаза. Лицо гостя опять переменилось. Губы его дрожали, глаза пылали ненавистью, скрюченными пальцами он рванул ворот сюртука, словно тот душил его, и Пушкин увидел, как обнажились его белые, как у негра, сжатые зубы.
   – Я вам вовсе не друг, – прошептал юноша. – Вы меня неверно поняли. Когда я говорил о смерти пиита, то не имел в виду вас. Я говорил о другом пиите, который пишет стихи не хуже ваших, правда на другом языке.
   – Что-с? – только и слетело с пушкинских губ.
   – Штосс! – воскликнул юноша. – Мое имя Герхарт фон Штосс.
   Пушкин, наконец, вспомнил, где видел этого молодого человека: на рождественском балу, в свите голландского посланника! Тот был тогда в костюме арлекина, и не мудрено, что Пушкин не смог спервоначалу его узнать.
   – Я говорю о фон Геккерене, о Дантесе, – продолжал молодой человек, теперь уж Штосс. – Вы не имеете права ставить на карту его жизнь. То была бы вопиющая несправедливость, коль скоро средней руки русский стихотворец лишит жизни будущего великого пиита Франции. Я друг и наперсник господина Дантеса, и я пришел с тем, чтобы предостеречь вас, сударь, от роковой ошибки.
   – Вон, – тихо сказал Пушкин. – Немедленно вон отсюда.
   Он дотянулся до снурка и с силой дернул за кисть. Внизу раздался звонок и тотчас заскрыпела лестница под тяжелыми шагами Никитки.
   – Эти стихи, – невозмутимо произнес Штосс, – вновь указывая на свиток, но уже твердым и правым перстом, – действительно являются построчным переводом с французского, и они принадлежат перу фон Геккерена, и написаны им сегодня пополудни. Мне удалось овладеть списком инкогнито, и я переложил их на русский, как умел, так уж не обессудьте – всем хорошо известно, что вы не в ладах с французским языком.
   – Ах вы з…й! – застонал Пушкин. – Немедленно замолчите! Еще минута, и вас выведут прочь.
   Но Никитка полз чрезвычайно медленно.
   – Сам вы з…й, мосье Пушкин, и даже – ж…й! – воскликнул Штосс. – Кто вы такой? Вы тычете мне пресловутым «с винцом в груди», а сам-то что? Все эти ваши «слыхали львы» да «равнодушны козлу»…
   Вошедший, наконец, Никитка, немедленно поняв ситуацию, железной рукой схватил Штосса за шиворот. Тот, уже увлекаемый каблуками вперед, все же не умолкал:
   – Поймите же, наконец, вы, жалкий стихотворец, жалкого языка, жалкой страны! Ни народ Франции, ни сам Господь Бог никогда не простят вам чудовищного преступления, которое вы замышляете. Ваше имя будет проклято в веках, в поколениях, вы войдете в историю, не только как з…й и ж…й, но и как х…й, каким может быть лишь самый подлый убийца, да вы, вообще, африканец какой-то, вы негр, вы…
   Хлопнула дверь. С минуту еще была слышна тяжелая возня на лестнице, затем все стихло. Пушкин стоял посреди комнаты в оцепенении, и вдруг ясно увидел зловредную муху, присевшую на край мраморного стола. Он осторожно, не дыша, взял Штоссов свиток и молниеносным жестом прикончил насекомое.
* * *
   Исполнив миссию кабацкого вышибалы, Никитка вернулся в комнату и с невозмутимым видом запалил свечи. Пушкин скучно смотрел из окошка, как голубеет вечерним сумраком снег, как дрожит в полынье речушки масляный фонарь. Сани проехали по набережной: оба седока и кучер посмотрели разом на его окна. Все уже знают, похоже на то…
   Интересно, как они будут судить обо мне, коль завтра меня, чего доброго, убьют? Коль свинцовая муха, вылетев из моего ствола, не подчинится мне…
   В прошлом годе, как день рожденья гуляли, столько всего наговорили, что вышел какой-то другой, незнакомый Пушкин. Он будто бы и стоял там, в углу, саркастически улыбаясь. Дамский угодник, игрок, дуэлянт, повеса… С одной стороны. Романист, стихотворец, историк, чуть ли не гений – с другой.
   Когда бы знали, из какого сора рождался мой железный стих, как хотелось дойти до самой сути во всем, скрывая настоящее свое лицо!
   Вся моя жизнь была лишь жалким маскерадом на театре, бесконечной чредой попыток (и надо заметить, весьма успешных) втиснуть мою бессмертную душу в мое бренное тело. Что сталось бы со мною, воскресни грешная душа моя не в этом смуглом, обезьянеликом, с курчавым черным локоном над низким шишковатым лбом, а в лике юноши, пленительном и светлом, который вроде… тра-та-та… та-та…
   Нет, не до сладкозвучий сейчас…
   Я должен был соответствовать телу, будь оно неладно, быть бражником и волокитой, особенно волокитой, расплачиваясь за африканскую кровь. И да не расплатиться ли мне за эту черную кровь кровью же – завтра на рассвете?
   Маскерад…
   Что если сочинить нечто о маскераде… Скажем, драму в стихах? Высмеять те жалкие балы, что дает братец Энгельгардт…
   Положим, такая интрига: некто, скажем, из мести оклеветал чью-то верную жену, подбросив в маскераде ее браслет или кольцо… Ревнивый муж находит вещицу – дуэль, смерть. Сначала закалывает жену… Нет, не допустят до театра: добродетель должна восторжествовать…
   Однако, дуэль…
   А что если надеть кольчугу под камзол? Мою маленькую кольчужку? Пуля-дура, конечно же, не срикошетит, но все же легче будет удар…
   Нет. Ты бы, братец, еще в рыцарских латах вышел на поединок. А как убьет, да потом найдут эту глупую кольчугу, вот позора-то будет!
   Интересно, а может ли быть на дуэли вот так. Господа секунданты промеж собой договорились и забыли положить пулю в пистолет одного из противников. Оба стреляют одновременно. Один падает.
   Драма. Нет, лучше роман – большой, добротный, по какому давненько руки чешутся. Для форсу переносим действие куда-нибудь на воды, в Баден-Баден, или нет, лучше – к нам, на Кавказ. Все начинается с шутки. Какого-нибудь подлеца, который все водяное общество замучил едким характером своим да оплел интригами, молодые офицеры решаются проучить, инсценировав дуэль на холостых зарядах. Но сей подлец в последний момент совершает нечто вопиющее, и те же люди решаются его приговорить. Пулю не кладут только в его пистолет. Допустим, он как-то разоблачает заговорщиков и убивает соперника… Тут непременно в главных героях должен быть не соперник, а сам подлец, так острее…
   Ну что за блажь лезет в голову? Где это видан какой-либо роман, если в главных героях – подлец?
   На слове подлец Пушкин ясно представил отвратительный имидж Дантеса.
   – Пиит! – вслух выругался он. – Надо же! Пиит…
   Он взял со стола оставленный Штоссом свиток и размахнулся, чтобы запустить его в камин, но в последний момент задержал руку. Спустя полчаса он проклинал себя за несдержанное любопытство.
   Свиток составляли несколько листов плохой персидской бумаги. Кроме уже прочитанного перевода, здесь были и французские стихи, написанные другой рукой… О, он узнал эту руку: именно ею был сделан вызов сегодня утром.
   Пушкин пробежал глазами стихи, вернулся, снова перечитал… Он принялся ходить из угла в угол, постукивая свитком о ладонь. Пушкин не верил своим глазам. Стихи, написанные рукою фон Геккерена, были великолепны. Дантес, смертельный враг его, и был тот желанный, много лет ожидаемый – он!
   Что-то было еще наивным, что-то несовершенным – автор не в полной мере использовал свои пять чувств, ограничиваясь, главным образом, зримой картиной мира; кое-где мелькала избитая наглагольная рифма, да и мысль заволакивалась туманом, но в целом, с первого взгляда на эти строки, как порой сразу, еще издалека или даже со спины оцениваешь красивую даму, понимаешь, что неизбежно приговорен любить ее… Невыносимо!
   Впрочем, сравнение с дамой здесь неуместно: гораздо ближе будет сравнить с валетом, с соперником, который едва приехал на бал, и ты видишь его с поклонами в прихожей и уже знаешь, что взоры присутствующих дам, только что обращенные на тебя… Нелепица!
   Вот сидел за роялем юный Моцарт, он музицировал, гостиная была полна гармонии и чистоты, но стоило войти опоздавшему гусарику, как словно тень пробежала по зале: никому нет дела до высокой музыки, мысли целомудренных дев приняли иное, хорошо знакомое направление… Великолепно!
   Юноша, красавец, да вдобавок сочиняющий недурные стишки, пусть хоть и французишко. Сирота…
   Нет, мон шер! То уже не бысть битве двух разъяренных светских оленей, то бысть поединку двух поэтов, и остаться из них должно только одному, потому что не может быть двух не только в одном языке, но и под солнцем одним.
   Пушкин размахнулся и с силой швырнул свиток в камин. Упав на притихшие угли, свиток зашевелился, словно внутри его жил какой-то огромный червь.
* * *
   Наутро поехали в закрытых санях: Данзас, вечно утирающий свой крупный нос, верный Никитка, чей черный цилиндр неодушевленно торчал в переднем окошке, и Пушкин.
   Данзас пытался шутить, Пушкин отмалчивался. Дорога казалась ему странно знакомой: вон тот пригорок, прозрачный на нем лесок, опушенная инеем елка… Какое-то дежавю или сон…
   – А что, – вдруг спросил он, – слыхал я, будто Геккерен пописывает вирши?
   Данзас насупился.
   – Кто нынче не пописывает? – он высморкался, тщательно свернул свой огромный розовый платок и, помолчав, проговорил:
   – Читал я намедни в одном альбоме…
   – Ну и?
   Данзас опустил глаза.
   – Да г… оно в общем.
   – Врешь, – подумал Пушкин, спросил:
   – И в каком же оно роде г…?
   – Во французском. Я ж, знаешь, брат, в ихнем языке нибумбум!
   – Врешь и теперь. Оченно ты бумбум.
   Пушкин промолчал. По мере того как продвигались, чувство дежавю нарастало. Он вспомнил сон, с которого все началось, и вдруг дикая пришла в голову мысль.
   Что, если сон все продолжается, и не было никакого вчерашнего визитера, и вовсе никуда сегодня не едут они, а поедут лишь завтра…
   Он посмотрел в переднее окошко и тут ясно вспомнил слово, с которым проснулся вчера.
   Тыран… тран… зистер.
   Транзистер!
   О да, именно так, сомнение вызывала только предпоследняя буква…
   Откуда взялось это слово и что оно значит?
   Пушкин видел впереди черный с узкими полями цилиндр Никитки, смертельно неподвижный, и тут понял, что это и есть он – транзистер.
   Только теперь он полностью вспомнил картину своего сна: ровное заснеженное поле до горизонта под низким серым небом, а посреди поля стоит непонятное сооружение на трех ногах, похожее на цилиндр с узкими полями, с чуть закругленной тульей, черное, и исходит от него какой-то ровный гул, и имя ему – транзистер.
   Данзас забеспокоился, выгладывая в окошко, затем три раза громко стукнул о стенку.
   – Приехали. Конец пути.
   Припарковались у купы заснеженных кустов, вышли… Пушкин огляделся по сторонам.
   – Ну что, брат Пушкин? – с напускной веселостью сказал Данзас.
   – Да так, брат, – отвечал Пушкин, – так как-то все… все это мне… знакомо.
   – И не мудрено! Были тут с тобой в прошлом годе, как же! Место-то я выбирал не понаслышке.
   Пушкин вспомнил этот пикник и эти кусты, куда ходил прогуляться с одной из приглашенных ветрениц…
   И тут он заметил закрытые сани невдалеке, точно такие же, на каких приехал сам. Казалось, будто там стоит в снегу огромное зеркало.
   Вскоре уже пошла от чужих саней фигура; Пушкин узнал в ней Аршака. Данзас заспешил к нему навстречу, по колено утопая в снегу. Показался и Дантес, пиит. Пушкин зевнул в кулак, не опасаясь, что это будет выглядеть демонстративно, затем махнул рукой и полез обратно в сани. Он смотрел, как они трое утаптывают снег на выбранной площадке.
   Какой же дурак, подумал он о противнике. Ему стрелять, а он ногами работает. Могилу себе готовишь, что ли? Однако, если я не сошел с ума, и впрямь способен будущее читать, то значит, эти шляпы когда-нибудь в моду войдут и транзистерами их станут звать. Вот только непонятно, почему это шляпа посреди поля на трех ногах стоит, и что означает сей глубокий звук?
   Кончили. Отмерили десять шагов. Пушкин подошел по крайний след, резким движением плеч скинул плащ на снег. Не глядя протянул руку. Данзас вложил ему пистолет в ладонь. С такого расстояния мог промахнуться лишь самый горький пьяница.
   Или молодой дурачок, пиит, которому пристало на морозе снег топтать…
   Данзас махнул, и они начали сходиться. Дойдя до барьера, Пушкин выстрелил, жмуря левый глаз, и в тот же момент увидел струю дыма у ствола противника. Краем глаза он приметил какое-то движение в стороне, как будто некто в черном быстро перебежал от куста к кусту на трех ногах. Пуля пролетела близ его виска, громко жужжа. Данзас и Аршак бросились к упавшему Дантесу. Данзас поднял голову, лицо его было бледно. Коротко объявил:
   – Он мертв.
   Пушкин дунул в дуло своего пистолета, бросил его в снег и буркнул под нос:
   – Браво!
   Сели в сани. Аршак остался на месте, накрыв тело Геккерена его же плащом. Данзас заверил секунданта, что вскоре пришлет сюда людей.
   Поехали. Пушкин хмуро смотрел назад.
   – Транзистер, – процедил он сквозь зубы.
   – Что? – не понял Данзас.
   – Это с англицкого, – отвечал Пушкин. – Так называют того, кто больше никогда не пошевелится.
   – Вольно тебе шутить, – пробурчал Данзас, кутаясь в свой клетчатый плед.
Чтение онлайн



1 2 3 [4]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация