А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Смерть поэта" (страница 2)

   – Ее муж ушел в море, оставив ей гроши, кои скоро закончатся. Что ж! Подождем-с…
   – Она приходила ко мне и просила денег. Я, наконец, решился и предложил ей то, чего вот уже целый год алчет душа моя. Она отказала…
   – Все кончилось. Она умерла…
   Хин захлопнул журнал, и обхватил голову руками. Круг замкнулся, история повторилась в новом поколении, словно проклятие, связующее два соседских рода, каких-нибудь Монтекки и Капулетти… Как всегда, дежурная жизненная аналогия отыскалась в мировой литературе, чем еще более злонамеренны книги: они будто издеваются над нами, то предлагая щедрое разнообразие вариантов нашего скудного бытия, заманчивых и невозможных, то дразня и подмигивая несбыточностью счастливых концов…
   Все, что оставалось Хину, – это страдать в мрачном своем одиночестве. Когда-то давно отец любил ее мать, а теперь вот сам он любит ее, и все это – безнадежно.
* * *
   Хин не видел Ассоль по нескольку недель кряду; живя хоть и в одном пространстве, они, казалось, существовали в разных измерениях времени. В лавку и трактир ни она, ни Лонгрен, понятно, не ходили, предпочитая отовариваться в городе. Он мог бы встретить ее на берегу над обрывом, где она обычно бродила по утрам, высматривая свои паруса, но жители Каперны никогда не шатались впустую, и появление лавочника на берегу не обошлось бы без кривотолков.
   Жизнь подобных селений полна негласных правил и многозначительных табу. Досужий турист, вроде Эгля, смог бы обойти Каперну за полчаса, взглянув на каждый дом, но для местного жителя ее география хранила множество бессмысленных тайн. Если, например, капернианин А видел капернианина Б в переулке, где тот прежде никем замечен не был, как тотчас начинала свое движение сплетня.
   Еженедельный путь Ассоли в город лежал далеко не мимо его дома. Когда становилось совсем невмоготу, Хин отправлялся в лес, на то самое место у ручья, где впервые схватился за нож с намерением человекоубийства.
   – Здравствуй, Ассоль! – говорил Хин, стараясь вложить в эти слова все кипение своей нежности, но она лишь удивленно кивала незначительным наклоном головы, чтобы только соблюсти приличия.
   Он стал продолжать журнал отца, обстоятельно записывая погоду и сплетни, впрочем, делал это лишь во имя своих коротких сентенций на старонемецком языке.
   – Ich Liebe, я не покончу с собой, потому что жизнь если и состоит из любви на 90 частей из ста, то пусть будут жизнью хотя бы оставшиеся десять…
   – Сегодня я встретил ее у моста, у ручья, и сказал: Ассоль, можно я провожу тебя в город, но она строго посмотрела мне в лоб и сказала одно лишь слово: Нет…
   – Сегодня встретил ее у моста, у ручья, и сказал: Ассоль, хочешь взять эти конфеты, а это были дорогие конфеты, каких она никогда в жизни не пробовала (и не попробует!) но она лишь строго посмотрела на меня, опять посмотрела прямо в лоб, и покачала головой. Видно было, как очень хочется ей этих конфет. Вечером вошел Лонгрен в трактир, где несколько лет не был, ничего не заказал, подошел к стойке и сказал одно лишь слово: Убью! Теперь уж точно нет никакой возможности отомстить ему.
   Мысль о том, чтобы сделать ей предложение руки и сердца, когда она достигнет совершеннолетия, даже не пришла ему в голову. Все упиралось не столько в Лонгрена, сколько в красные паруса. Было ясно, что Ассоль не может, не должна иначе выйти замуж, как только таким способом, который придумал изувер Эгль.
   Может быть, просто-напросто устроить ей эти красные паруса?
   Допустим, он будет трудиться в поте лица оставшиеся пять лет, отказывая себе во всем, ежемесячно откладывая некую сумму – о, это будет чертовски веселая жизнь: без сладкого, без ярмарки, без обновок – за эти годы нарастут банковские проценты, в итоге он сможет зафрахтовать какое-нибудь суденышко, обрядить его в бутафорские паруса, нанять оркестр, снять неподалеку уютную виллу… Сколько это будет стоить, с учетом инфляции? Сколько бы ни стоило, но это всегда реальная, конечная сумма денег, которую можно заработать, если поставить себе цель, и тогда…
   Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов, на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая, и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки. Нарядная, в коврах, в золоте и цветах – и сколько же это надо денег?! – поплывет от него быстрая лодка… И ты увидишь храброго, красивого принца, он будет стоять и протягивать к тебе руки.
   – Здравствуй, Ассоль! – скажет он. – Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, что только ты пожелаешь, и жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали…
   – Пошел вон, – скажет Ассоль. – Убирайся прочь, злой насмешник, убийца и сын убийцы. Ненавижу, проклинаю тебя!
   Но почему нет? Почему принц не может жить рядом, быть свидетелем ее детства, понимать всю глубину и ясно видеть всю бездну той жизни, которую она влачила здесь, в Каперне, среди этих черных дымовых труб?
   Нет, не может. Принц должен быть всегда из другой, далекой страны.
   В конце концов, если загримироваться, надеть театральную бороду, темные узкие очки за двадцать пять долларов… Тогда это еще больше будет походить на розыгрыш…
   А если…
   Всю жизнь…
   Взять Ассоль в этой бороде и очках и всю жизнь жить с нею в этой бороде, в этих очках…
   Но где же взять деньги, чтобы не арендовать на неделю, а купить или построить хотя бы средненькую виллу на берегу?
   Хин сбросил с лица москитную сетку и рывком сел на кровати. Сон как рукой сняло.
   Он бросит все и уедет. Продаст имущество, уедет далеко, скажем, на североамериканский запад, где будет мыть золото, пить виски, носить лисью шубу и вернется сюда, сменив имя, сделав пластическую операцию, уже другим, джеклондовским героем, и тогда… Или пойдет в пираты. Или поступит мальчиком в мужской бордель…
   Проснулся он снова никем иным, как Хином Меннерсом. Продать трактир в захолустной областной Каперне – десять шансов из тысячи. Стать пиратом, чтобы обагрить алой кровью руки и душу… Отдать свое юное тело грязным матросам с голубых военных кораблей…
   Нельзя построить счастье на несчастье других, равно как и на своем собственном несчастье. Вот и еще год прошел…
   Любовь Хина окончательно устоялась, как тяжелая озерная вода, превратившись, скорее, в мрачный ритуал. Заметив однажды его робкие поползновения, Лонгрен бдительно охранял корабельную невесту. Ассоль уже даже и не подымала глаз, когда «случайно» встречалась Хином на улице, и Хин забыл, какого цвета ее глаза…
   Зачем был нужен этот Лонгрен?
   Вся цепочка причинно-следственных связей должна была привести к тому, чтобы Ассоль стала именно такой, какой стала, а для этого ей необходимо было одиночество.
   Будто какой-то всесильный, неведомый автор кроил, как материю, судьбы живых людей…
   Чтобы сработали красные паруса, Ассоль должна была стать белой вороной в деревне. Для этого она должна была быть сиротой, и он убивает ее мать. Можно было бы заодно прикончить и отца: скажем, «Орион» наткнулся на риф в Карибском море, что само по себе звучит красиво, с этим тревожным, немного картавым «р», но тогда осталось бы не ясным, как и где выросла Ассоль, и почему ее не любят люди. Тогда он поступает иначе: делает Лонгрена убийцей, причем убийцей хладнокровными и невозмутимым, плюс – убийцей одного из самых уважаемых людей в деревне, попросту ее кормильца… И прием работает. В эти условия неплохо вписывается притча о красных парусах. Следовательно, смерть старого Меннерса, между прочим, единственного и любимого отца, была нужна лишь для того, чтобы сформировать образ девушки. Тот самый образ, на котором и попался Меннерс младший. Замкнутый круг.
   Когда Хину исполнилось восемнадцать, он, как и все, посетил публичный дом в Лиссе. Для одних мальчиков это посещение было первым в длинной и грязной череде, тянувшейся до самой старости, для других – первым и единственным, но так или иначе, это делали все. Для Хина Меннерса посещение, кроме своей сакральной, имело еще одну, скажем, меркантильную цель: Хин должен был узнать, на примере женщины вообще, как устроена его Ассоль.
   Грязная проститутка, холодная и твердая, как пень, искусно, как ей казалось, с поросячьим визгом симулирующая оргазм, сделала мальчику совершенно непредсказуемую услугу: последующий месяц он думал, что таким образом, наконец, излечился от своей любви, но прошел другой месяц и он, опять же – любил, счастливый, как ни в чем не бывало…
   Дела его шли ни хорошо, ни плохо – умеренно. Сбережения он составлял, но они не имели никакой романтической цели: это надо было делать и все, делать в течение всей жизни, чтобы когда-нибудь передать свой бизнес сыну и удалиться в спокойное место с толстой старой женой. Денег, накопленных за пять лет, вряд ли хватило бы на 2000 метров кумача.
   Однажды
   Ассоль уже достигла совершеннолетия, никто к ней, понятно, не сватался, была очередная весна и очередной весенний день, который, как почти всегда для Хина, начался в черных лучах.
   С утра в трактире собрались посетители: угольщик Филипп, уже выпивший, да два рыбака, бывшие матросы Слинк и Клинк, заказавшие лоббио и пока только разминавшиеся пивом. На грязном полу лежал тусклый солнечный переплет окна.
   Хин, казалось, знал этот день наизусть, будто волшебник, для которого будущее не имеет тайны. Угольщик будет сосать свое вино, с каждым разом повышая крепость заказа, он будет топить усы в стакане, а после доить их, сглатывая капли влаги, за которую уже уплачено, а к вечеру, нагрузившись, как вельбот, примется орать матросские песни – дикие ревостишия, полные злобы и висельного юмора, а эти двое… Впрочем, скучно все это, господа, скучно, как ненастье.
   Дожидаясь, пока заскворчит лоббио, Хин водил пальцем по оконному стеклу, рассеянно наблюдая море – один из любимых жестов Ассоли, подсмотренный издали и присвоенный себе, что часто делают влюбленные безнадежно…
   Вдруг на дороге, ведущей в никуда, то есть – всего лишь на берег моря, внезапно, словно связавшись из разрозненных теней листвы в пыли, появились двое чужих.
   Одного из них Хин сразу узнал: это был капитан «Секрета», торгового судна, на днях вставшего в Лиссе, другой, судя по затрапезному виду, был его матросом. Имени капитана Хин не помнил, хотя только вчера прочитал о нем в газете весьма любопытную историю. Едва он вошел, как и положено по рангу, первым, вступив в полосу дымного света, Хин мысленно окрестил его «Богомолом», поскольку капитан был поразительно похож на это самое насекомое.
   – Интуиция, предчувствие, – скажет он себе позже, но теперь, непонятно почему, его сердце тревожно забилось при виде этих серых твердых глаз, этого полного чувственного рта, полуоткрытого, словно в постоянной молитве, этой ямочки на подбородке, столь свойственной героям синематографа тех лет.
   Слинк пристально посмотрел на вошедших, затем нагнулся и что-то шепнул Клинку. Бывшие матросы, списанные на берег за неумеренное пьянство, они, пожалуй, тоже узнали посетителей.
   Почтительно кланяясь, Хин вышел из-за стойки в зал и, играя достойную случаю суетливость, постелил на стол особую «людскую» скатерть, над которой обычно ели самые именитые гости. Исполнив заказ – не иначе как бутылку яванского рома, что и подобает матерому мореману, – Хин вернулся за стойку, поглядывая внимательно то на Богомола, то на тарелку, с которой отдирал ногтем что-то присохшее.
   Людей такого типа Хин, если и не знал, но представлял хорошо, черпая это представление не из книг, давно им не почитаемых, но из собственных логических построений на тему жизни, которые в часы досуга заменяли ему уже наскучившие, полные лжи, книги.
   Эти мамины мальчики, выращенные, как в оранжереях, в роскошных фамильных замках, ни минуты не думавшие о хлебе насущном, разбалованные слугами, развращенные служанками, в один прекрасный день ломаются, как любые механизмы, и вдруг круто меняют собственное бытие. Они бегут из дома куда-нибудь за дальние моря, не забыв, однако, прихватить с собой порядочную сумму денег, они становятся временными мореплавателями, золотоискателями, поэтами, другими временными героями, в сущности, оставаясь неизменными мамиными мальчиками, поскольку природа самого их стремления именно и заключается в желании доказать мамам обратное. Через несколько лет они возвращаются, прихватив с собой какую-нибудь экзотическую молодую «жену». В конце концов, все они успокаиваются там, откуда пришли: к черту выбрасывают в дороге добытую «жену», выбирают невесту в пределах своего круга, оставляя чудесные, потрясающие воспоминания – зимним вечером у камина…
   Богомол, судя по сведениям, почерпнутым из газетной заметки, где, кстати, оценивалось и предполагаемое состояние высокородной семьи, был именно из их числа. Высокий и стройный, красивый и сильный, года на три младше Хина, он выглядел великолепно в своем сером сюртуке и хороших яловых сапогах, и держался с такой дружелюбной строгостью, как могут держаться лишь те, у кого ни при каких обстоятельствах не переводятся деньги.
   Чокнувшись со своим спутником, выпив и закусив, Богомол поманил Хина пальцем, и Хин, даже польщенный этим обращением, немедленно подошел.
   – Вы, разумеется, знаете здесь всех жителей, – заговорил посетитель. – Меня интересует имя молодой девушки в косынке, в синем сарафане в розовую полоску, темно-русой и невысокой, в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?
   Если передать словами то, что произошло в эту минуту в душе Хина Меннерса, то получится всего лишь одно слово – обвал. Здание – большое и ажурное, долгие годы здесь возводимое, вдруг зашаталось и рухнуло, поскольку в расчеты архитектора изначально затесалась неисправимая ошибка. Только недоумок мог сомневаться, в чем тут дело, и зачем была нужна Богомолу эта деликатная информация. Человек, владеющий такими деньгами, мог сделать все что угодно и с Ассолью, и с любой другой девушкой Каперны. Хин отчетливо вспомнил темно-красный, с нитями слюны язык проститутки из Лисса и внутренне содрогнулся. Теперь же Хину Меннерсу предлагалось выступить в роли местного сутенера…
   Он внутренне завертелся, как бы пытаясь ухватить себя за хвост, но вопрос был задан с такой твердой простотой силы, что едва ли позволял увильнуть. Хин будто почувствовал на себе какое-то мрачное магнетическое воздействие.
   – Гм! – сказал он, поднимая глаза в потолок. – Это, должно быть, Корабельная Ассоль, больше быть некому. Она полоумная.
   – В самом деле? – с напускным равнодушием сказал Богомол, отпивая крупный глоток. – Как же это случилось?
   Хин внимательно посмотрел в серые глаза Богомола и тут только вспомнил его имя. Грэй его звали, Артур Грэй.
   Великолепный план, еще не осознанный детально, молнией мелькнул в его голове.
   – Когда так, извольте послушать, – спокойно сказал Хин и обстоятельно поведал Грэю всю историю семейства Лонгрен и красных парусов.
   С тщательно скрытым, но цепким вниманием игрока в покер Хин следил за лицом Грэя, которое, хоть и также оставалось непроницаемым, но все же выдавало на поверхность какие-то пузыри глубоких внутренних процессов. Хин уже знал, знал наверняка, что этот человек задумал не забаву, сопровождаемую звоном монет. Он был влюблен, крепко, внезапно и намертво, как казалось ему; он был готов взять Ассоль женой, сделать все, что было в его силах, во имя этой цели, правда, что сделать-то надо было совсем немного, так как судно у Грэя уже было, судно и деньги, деньги и собственный замок в чужой стране.
   – С тех пор так ее и зовут – Ассоль Корабельная, – закончил Хин свой рассказ, на все сто уверенный, что этот Грэй не просто проглотил наживку, но полностью подчинился его плану.
   В этот самый миг глаза Грэя остекленели, уставившись через окно на улицу, на что-то за спиной Хина. Не оборачиваясь, он понял, что по улице идет легкая на помине Ассоль.
   Свершилось…
   Через несколько дней, наводя справки в Лиссе, Хин выяснил, что «Секрет» отбыл в неизвестном направлении, а, поговорив с знакомыми лавочниками, узнал, что некий Инкогнито приобрел в одной из лавок Лисса 2000 метров превосходного красного шелка, к безудержному восторгу хозяина, который за вырученные деньги тотчас выкупил заложенный было дом.
   Потянулись мучительные дни. Теперь уже не один, а два человека в Каперне ждали явления красных парусов, причем, если один из них ждал уже настолько долго и тяжело, что ожидание и сомнение слились в нечто общее, то другой ждал – наверняка.
   Каждый час в первой половине дня он поднимался в мансарду и оглядывал горизонт. Его волнение странным образом передалось и Ассоли: теперь Хин всегда наблюдал издали ее фигурку, видимой величиной с кузнечика: она ходила, бегала и скакала на краю обрыва, с утра и до самого полудня…
   Однажды, когда Ассоль уже покинула свой пост, Хин увидел далеко в море силуэт крейсера, идущего на восток. Вдруг что-то блеснуло на его сером теле, и через несколько секунд до берега донеслись слабые раскаты грома.
   – Салют? – нахмурившись, хмыкнул Хин. – В честь чего?
   Он взял бинокль и восьмикратно приблизил корабль. Еще дальше на восток, на самом горизонте, он заметил красную звезду.
   – Что-то вы припозднились, сэр, – пробурчал Хин. – Ведь было ясно сказано: однажды утром.
   Каперна, еще не зная, что к ней приближается рукотворное чудо, жила в своей знойной обыденности: кто-то шел по воду, где-то на набережной слышалась брань, Слинк и Клинк мирно потягивали имбирное пиво…
   Улыбаясь, Хин припал к своему биноклю. Он вспомнил рассказ столичного лавочника о том, как таинственный чудак долго и придирчиво выбирал шелк, накручивая на ладонь и струя на прилавок образцы. Цвет, на котором остановился Грэй, в народе назывался глубокая радость, не без иронии, разумеется. Вот уж воистину – на вкус и цвет…
   Протирая за стойкой стаканы, Хин смиренно ждал, кто первым в Каперне закричит. В расчетное время на улице с разных сторон раздалось одновременно три истерических вопля.
   Слинк глянул в окно и увидел.
   – Что за черт! – воскликнул он.
   – Нет, тысяча чертей! – отозвался Клинк, и оба бросились к окну, протирая глаза.
   Меж тем оживление усиливалось: из переулков на улицу бежали люди, и в несколько минут все, кто мог двигаться, оказались у воды, и Хин был среди них как тайный режиссер.
   Ассоль появилась позже всех, что было понятно: представление затевалось ради нее и, возможно, ей потребовалось время, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Толпа расступилась перед нею, и она осталась одна на песке, словно прекрасная статуя посреди городской площади…
   Грэй постарался на славу, полностью в духе эпохи, умной красоте предпочитавшей пышное многоцветие, исключительно в стиле провинции, любившей неожиданный блеск: судно было убрано, словно гарем эмира, роскошными бухарскими коврами, палуба устлана слоем цветов, не отставала и музыка – в лучших традициях кабацкая пошлятина: «Налейте, налейте бокалы – и выпьем, друзья, за любовь!…» Трудно было поверить, что отпрыск образованной семьи культивирует столь дурной вкус, скорее всего, это была хорошо продуманная декорация, специально для жителей Каперны, которые действительно глядели с раскрытыми ртами на это неотвратимо приближавшееся чудо.
   От судна отделилась лодка, полная тюльпанов и роз, торжествующий Грэй – как будто он сам все это придумал – стоял в строгом костюме среди гребцов и, киношно сложив ладони рупором, кричал издалека:
   – Ассоль! Ассо-оль!! Ас-со-о-оль!!! – звук этот летел над волнами, пожалуй, скатываясь с их гребешков.
   Не выдержав, нарядная Ассоль вбежала по пояс в воду, заколотив ладонями по волнам, крича:
   – Я здесь, я здесь! Это я!
   Словно боясь, будто чужемирный принц выберет среди девушек Каперны какую-то другую… Жалко, невыносимо жалко было ее…
   Через несколько минут все было кончено: Грэй вытащил девушку из воды, словно диковинную рыбу, лодка вернулась на борт, и судно, медленно набирая скорость, двинулось в открытое море.
   Все тише была музыка, уходя и теряясь среди волн, все глубже – недоуменная тишина среди тех, кто остался на берегу, не понимая, сон тут или явь…
Чтение онлайн



1 [2] 3 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация