А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«А не здесь вы не можете не ходить?!», или Как мы с Кларой ездили в Россию" (страница 1)

   Дина Рубина
   «А не здесь вы не можете не ходить?!», или Как мы с Кларой ездили в Россию

   Эмиграция, плаванье в океане, все дальше от берега, так что мало по малу покрываешься серебристой чешуей, с залитыми водой легкими; с незаметно выросшими жабрами; эмиграция, превращение в земноводное, которое в состоянии еще двигаться по земле, но уже мечтает о том, как бы скорей окунуться в воду…
Борис Хазанов «Жабры и легкие языка»
   Семь лет – как время-то бежит, страшно подумать! – семь лет я здесь обливаюсь потом с апреля по октябрь, с октября же по апрель трясусь в промозглой сырости, свитера сушу на переносной батарее.
   А в Россию – ни ногой. Года четыре назад, правда, сунулась было на недельку, в составе израильской делегации на Международную книжную ярмарку, но в панике бежала: я, как выяснилось, забыла размеры государства, обалдела от ширины улиц, высоты зданий и деревьев. К тому же, друзья задавали идиотские вопросы – правда ли, что я в субботу не езжу на машине? – тоном, в котором слышался деликатный ужас.
   Кроме того, на ярмарке, в израильский павильон, где я должна была с утра до вечера отвечать на вопросы граждан, забредало немало сумасшедших и самых разнообразных чудиков.
   Один, с папочкой подмышкой, – военная выправка – строго спросил:
   – Вы где живете?
   – В Иерусалиме.
   – Ага! – воскликнул он деловито, вынимая папочку. – Очень хорошо. У меня к вам поручение. Я кадровый военный, всю жизнь пишу детские стихи. Вот тут двадцать семь стихотворений, итог творческого труда моей жизни. Вы передадите в издательство, чтоб они там перевели эти стихи на санскрит.
   – Вам, по-видимому, не сюда, а в соседний павильон, – сказала я. – В Израиле говорят на иврите.
   – Это неважно! – ответил детский военный поэт. – Я и имел в виду этот… ну, туземный их язык. Хочется быть полезным своей стране.
   …Другой тип, сдержанно-агрессивный, с белым бобриком на затылке, аккуратно подкрался ко мне сзади, тихо спросил, указывая на еврейский календарь в руке:
   – Скажите пожалуйста, вот это – что значит?
   – Это календарь, – ответила я доброжелательно. – Еврейское летоисчисление.
   – Нет, вот это. – в его голосе слышался азарт, вкрадчивый восторг и сжатая в пружину ненависть. – Вот эта дата: пять тысяч семьсот пятьдесят третий год. Что это значит?
   Я взглянула ему в глаза. Сразу все вспомнила, от чего уже отвыкла: остановку троллейбуса на улице Милашенкова, всю обклеенную воззваниями «Памяти», газетенку «Пульс Тушино», чугунные лица таможенников в Шереметьеве.
   – Это значит, – сказала я вежливо, – что мы себя помним пять тысяч семьсот пятьдесят три года, а вы себя – только тысяча девятьсот девяносто три… И то – не вы, а Европа, и опять-таки не без нашего участия.
   И – мысленно – сама от себя отшатнулась, будто со стороны услышала свой голос: «вы», «мы»… Это я-то, пишущая, думающая, дышащая по-русски.! Казалось – проведу рукой по грудной клетке, и нащупаю шов, грубый, не зарубцевавшийся, коллоидный безобразный шов на моем, рассеченном надвое, естестве…
   Словом, в тот раз из Москвы я бежала, как Наполеон в снегу – увязая по колено, по пояс в своих обидах, неутоленной горечи, отчужденная, неприкаянная и – не прислоненная ни к кому, ни к чему.
   (Собственно, чувство как для еврея, так и для писателя, привычное).
   Ну и вот, спустя четыре года, звонят из одного серьезного учреждения, предлагают на этот раз поехать выступать в Россию и Украину, как обычно я разъезжаю по другим странам.
   Я задумалась, честно говоря. По другим-то странам я разъезжаю, как офеня – с котомками, груженными книгами, пользуясь полной и абсолютной свободой слова – как печатного, так и непечатного.
   Хоть и сама себя оплатчик, зато сама себе ответчик, сама себе хозяин, сама себе бурлак. Как говорится – «не мята, не клята…»
   А тут – кто их знает, стелют-то мягко… Только не люблю я все эти государственные конторы независимо от страны проживания.
   Пока раздумывала – ко мне прицепилась Кларочка Эльберт, директор Иерусалимской русской библиотеки. Мась, говорит, возьми меня с собой. Я тебя не обременю, я тебя слушаться буду. Мы, говорит, там с тобой прорву дел провернем!
   Знаю я ее прорву дел. Будет, как одержимая, отовсюду книги собирать для своей библиотеки – с населения, с библиотек, с организаций, с издательств. Ведь именно так она насобирала свою, уже знаменитую Иерусалимскую русскую библиотеку. Никто ей отказать не может.
   Как там у Булгакова? – «Пусть Бегемота посылают, он обаятельный…»
   Кларик, вообще-то, как у меня уже воспето в романе – дама очаровательная и даже обольстительная, но после тяжелой болезни плохо слышит.
   Эта якобы незащищенность и хрупкость призваны скрывать то очевидное для всех обстоятельство, что Клаpa – человек государственного ума и выдающихся дипломатических качеств, словом – деятель международного масштаба.
   К тому же, как попутчик и компаньон она совершенно не обременительна: никогда не будет качать права по пустякам – скажем, спорить – каким транспортом или какой дорогой куда добираться. Она предпочитает во всем вам довериться. Никогда не станет спорить – что готовить на завтрак и какой чай выбрать. Наоборот: предоставит вам возможность налить ей чай, положить на свой вкус сахар и размешать ложечкой.
   – Я, пожалуй, отдам тебе кларины документы, – сказал мне ее муж Коля в аэропорту, – она обязательно потеряет. И вообще, присматривай там за ней.
   Как-то так само собой вышло, что я стала техническим директором концессии. Клара – ее летучим ангелом. Сиреной, какие украшали когда-то носы кораблей.
   Перед поездкой, дней за пять нас вызвали проинструктировать.
   Учреждение, повторяю, серьезное. Когда-то организация засекреченная, ну, а теперь – чего там секретить? Но у них, видать, все еще не перестроились.
   Инструктировали нас в трех кабинетах. В первом сидела девчонка, лет двадцати трех, офицер госбезопасности.
   Мы чинно уселись, я – справа от Кларика, потому что правым ухом она все-таки что-то слышит, когда движением мизинца вкручивает слуховой аппарат.
   – Мне не надо вам рассказывать, – начала девочка-офицер, – в какую опасную, тяжелую страну вы едете. Для собственной безопасности вы должны запомнить несколько жестких правил поведения: прежде всего, в первое подъехавшее такси не садиться, садиться во второе.
   Я посмотрела на Клару: она сидела с кротким видом. Я люблю смотреть на нее, когда у нее отрешенное выражение лица. Ни за что не скажешь, что в этот момент она прикидывает – не убрать ли директора Форума с занимаемой им должности.
   – Видишь ли, мотэк, – говорю я девочке-офицеру, – я, вообще-то, родилась в этой опасной тяжелой стране, и на моей памяти – первое такси там может проехать в десять утра, а второе – в десять вечера.
   – Во-вторых, – продолжала та, не обращая на меня внимания, – вы наверное, захотите навестить каких-то там друзей или родственников…? (Она сказала небрежно по-русски – «дачи-шмачи») Так вот, если вы куда-то собрались, вы должны связаться с посольством Израиля и сообщить – куда едете. Потому что, если случится нечто непредвиденное, вы знаете – как Израиль трепетно относится к вопросу перевоза останков на родину.
   Тут Кларик встрепенулась и спрашивает меня: – Чьих останков, мась? Чьих это останков?
   Я отмахнулась, говорю – расслабься, не дождутся. А девочка-офицер продолжает инструктаж:
   – Конечно, – говорит, – плохо, что вы летите самолетами. Просто, – говорит, – не знаю, что с этими самолетами делается: падают и падают, ну, падают и падают… А вообще, я уверена, что на этот раз все обойдется, и желаю вам приятной поездки.
   Потом нас завели во второй кабинет. Там сидела баба, тоже офицер. Кларик опять садится от меня справа, чтобы я ей в ухо орала.
   Ну, я-то, разумеется, выборочно ору, не стану же я ей переводить про падающие самолеты…
   А та, вторая баба, говорит:
   – Вы едете в Россию, вы знаете, конечно, какая это опасная страна. Вы должны выучить несколько жестких правил поведения.
   Деньги и документы носить на теле. Но несколько долларов – в кошельке, чтобы в магазине не лезть в нижнее белье.
   – Мыться можно? – спрашиваю я серьезно, и та серьезно отвечает:
   – Смотря по обстоятельствам… К вам на улице может подойти КеГеБе… Нет, это, конечно, не тот КГБ, что вы помните, но никуда он, в принципе не делся. Люди его на своих местах. Так вот, если что – вы ничего не знаете, вы – по культуре.
   – А разве это не так? – спрашиваю я осторожно. – Мы, вообще-то, всерьез полагали, что мы – насчет культурки. А вы что – планировали поручить нам взорвать завод имени Лихачева?
   Та и бровью не повела на мой дешевый юмор. Что значит офицер.
   – Если к вам пристали и тянут в машину – ногою в пах!
   Кларик возле меня засуетилась и спрашивает: – Кого ногою, мась, а? Кого ногою?
   Расслабься, говорю, Кларик. Если понадобится – всех ногою.
   – Придется купить вам велосипедную цепь. Ее надо наматывать…
   – На кулак, – подсказала я.
   – Нет, – возразила она невозмутимо. – Вот, взгляните на эти фотографии.
   Полезла в ящик стола, и, признаться, я бы не удивилась, если бы она стала демонстрировать фотографии наших обезображенных трупов.
   Но на фотографиях были дверные ручки разных конфигураций в купе поезда, обмотанные велосипедной цепью.
   – Вот, – сказала она, – таким образом. И проводника не пускать.
   – Но… как же? – возразила я, – он же должен билеты забрать?
   – Не пускать и все, – отрезала она. – Вообще, плохо, что вы поездом едете. Все-таки самолетами спокойней: днем, на людях. А в этих поездах, да еще ночью – ворвутся в купе, ударят тяжелым по голове, да и выбросят на рельсы…
   Чувствую, моя Клара стала напряженно вслушиваться: кого на рельсы, мась? Кого, – говорит, – на рельсы?
   Я ей —да расслабься, Кларик, проводника на рельсы, кого же еще? Проводника. У него работа такая.
   – Ну, вот, – говорит нам женщина-офицер. – Кажется, все обсудили.
   И в любом случае – желаю вам приятной поездки.
   Вышли мы из кабинета, я Клару под ручку поддерживаю, чувствую – ей на воздух хочется. А нам говорят – нет, еще один инструктаж, самый главный.
   И попадаем мы в кабинет к молодому такому, улыбчивому мужику.
   Сели. Я – справа от Клары.
   Мужик говорит – ну, вам уже все рассказали?
   – Да, – говорю, – мы едем в опасную тяжелую страну.
   Он поморщился:
   – Ну… это преувеличение. По России сейчас относительно спокойно можно передвигаться, в поездах Петербург – Москва чисто, тихо… Запомнить вам нужно только одно единственное правило: вовремя пописать.
   Я решила, что чего-то не поняла. Я ведь в иврите тоже не так чтоб профессор. Сделала внимательное лицо, вдумчивое, говорю: – простите?
   – Пописать вовремя, – приветливо повторяет он. – У нас ведь как – туалеты повсюду, чуть ли не на взлетно-посадочной полосе. А там – помните, небось, какие аэропорты. Запустят вас после сдачи багажа в накопитель, и – никакого туалета, а в самолете воды нет.
   Так что, помнить и соблюдать: вовремя пописать! Забегая вперед, скажу, что это был единственно дельный совет, которому мы неукоснительно следовали.
   Нет, чувствую, что дорожные заметки – не мой жанр. Кроме того, это правда – о реке, в которую не войдешь дважды. К тому же, Израиль – не Америка, не Германия, и не Россия, в том смысле, что государство это с основания плывет под парусом национальной идеи и национальной религии. Проще говоря, имя Иегуда (беглое «Юда!», «Юда, тебя к телефону!») шокировать здесь никого не может.
   Помню, в 89-м году на книжной ярмарке в Москве мы с Александром Володиным и Вероникой Долиной бродили по израильскому павильону.
   И когда поэт Михаил Генделев, проживший к тому времени в Израиле лет пятнадцать, стал окликать во всю глотку известного израильского поэта Хаима Гури: «Ха-им! Ха-аим!!», Вероника повернулась ко мне и сказала: «Хочется обхватить голову руками и уползти как можно дальше».
   Да. Но Хаим – это чуть ли не самое распространенное в Израиле мужское имя. Что поделать.
   Так вот, прожив в Израиле несколько лет, ты – в этом смысле – расслабляешься, переводишь внутренние войска, находившиеся в российских пределах в полной боевой готовности, на другие фронта, а окопы эти зарастают бурьяном.
   И вот ты возвращаешься в Россию и обнаруживаешь, что там – опять-таки, в этом смысле – все по-прежнему: имя Хаим как-то не стало привычнее, сыновей своих российские евреи продолжают называть Антонами, Андреями и Сережами, друзья твои продолжают задавать осторожные вопросы и деликатно ежиться по поводу разных твоих замечаний.
   И ты чувствуешь себя человеком, который все лето ходил на даче босиком, а сейчас вернулся в город и должен, хоть и на время, втиснуться в свои узкие старые туфли. А нога растоптана и не лезет, да и туфли совсем разонравились.
   Словом, ты вдруг обнаруживаешь, что основательно изменилась. Что ты, пожалуй, совершенно изменилась. Совсем. Сталa – внутренне – гораздо свободнее, проще, если хотите, – домашнее.
   И вот на фоне всех этих размышлений мы с Клари-ком, значит, путешествуем по России и Украине.
   Поскольку путешествуем как люди казенные, нас встречают на машине, привозят, отвозят – красота! Только вот Клара любит задавать простодушные вопросы водителям, отключая при этом слуховой аппарат. Я сижу справа, ору на ухо, перевожу. К тому же, вопросы она задает исключительно сионистского толка. А между прочим, вовсе необязательно, что в израильских посольствах и консульствах водителями работают евреи. Как правило, как раз – наоборот.
   – А сколько у вас в городе евреев? – спрашивает Кларик водителя Володю своим нежным голосом. Тот оглядывается, смущенно пожимает плечами и нерешительно бормочет:
   – Да шут их знает…
   – А? – повторяет она, ласково глядя на шофера.
   – Шут!! Их!! Зна – ет!! – кричу я ей в ухо. Она удовлетворенно кивает.
   – Вот так вы все здесь и сидите, – говорит она, глядя в его белобрысый затылок. – Пока антисемиты всех вас не перережут. А ты, мась, зачем меня коленом пихаешь? Я же хочу, чтоб в нем национальные чувства пробудились.
   В общем, на протяжении всей поездки я боялась, что под влиянием Клариного просветительства в ком-нибудь из наших водителей национальные чувства таки пробудятся.
   Кстати, чуть ли неосновным побудительным мотивом моей поездки было страстное желание повидать никогда мною не виданную легендарную Одессу. Сейчас уже трудно сказать – почему это свидание как-то не задалось вначале. Мрачный ли весенний день с дождевой пылью, чудовищные колдобины запущенного двора в центре города, страшный подъезд без малейших признаков жизни (вначале дуновение мысли, а по мере подъема по темной загаженной лестнице чуть ли не уверенность в том, что шофер Володя завел нас, двух дур, в безлюдную подворотню, чтобы ограбить и убить…) И вдруг, за железной дверью – вполне комфортабельная, хорошо обставленная квартира с высокими потолками, огромной ванной, и Клара, послушно достающая из чемодана велосипедную цепь: «Мась, мы кого должны ею вязать?»
   И пыхтящий под тяжестью двух наших чемоданов, взопревший Володя:
   – Меня, наверное…
   Одесса показалась мне обветшалой, запущенной и даже – безлюдно провинциальной.
   Ощущение заштатности города не покидало меня до самого вечера в культурном израильском центре. Когда в конце вечера я, как обычно, призналась слушателям в своей страсти (я коллекционирую забавные объявления, вывески, этикетки) – на меня вдруг со всех сторон обрушился целый водопад отборнейших коллекционных вывесок. Я не успевала записывать:
   – «За безденьги – никому!!»
   – «Пить – нет!»
   Вывеска турбюро: «Мы вам устроим отдых навсегда!» Табличка на газоне: «А не здесь вы не можете не ходить?!»
   – «Еврейское кладбище вызывает православное кладбище на соцсоревнование».
   И венец – надпись над писсуаром: «Не льсти себе! Придвинься ближе!»
   Вообще, ощущение странности твоего пребывания в бывших пределах бывшей твоей жизни не покидает ни на минуту. Странно все: люди, говорящие уже на каком-то неуловимо другом языке, любимый твой Ленинград, который надо называть книжным именем Санкт-Петербург, провально-черные подъезды, пахнущие мочой, ощущение повторяющегося навязчивого сна из прошлого, с вкраплением посторонних деталей западной жизни…
   Была и совершенно кафкианская ситуация в этой поездке. Кстати, в Ленинграде. То есть, в этом… Санкт-Петербурге.
   Из посольства нам прислали два билета на балет «Жизель», в Мариинский театр. А я, надо сказать, в последний раз была в Кировском лет двадцать назад. И вот, эта тающая люстра над головой, и эта позолота, и лепнина, и маслянисто-бархатный тяжелый занавес, и семенящая Семеняка… Черт возьми, я прослезилась, я ужасно расстрогалась. Да, думала я, следя за проносящейся в воздухе Жизелью, да, мы жили в тоталитарном государстве, но мы слушали Ростроповича, Рихтера, в нас воспитывали эту могучую тягу к мировой культуре и, между прочим, давали неплохое образование…
   Я страшно взволновалась. Вот тут, сидя в ложе Кировского театра, я почувствовала, что этих семи лет, прожитых в Иерусалиме, словно бы и не было. Вот тут впервые я ощутила, что именно этот зал с парящей в воздухе известной балериной, эти колдобины в асфальте дорог, эти хмурые лица в проносящейся толпе – была и есть настоящая реальность моей жизни, а ветры Иудейской пустыни, Масличная гора с карандашиком Елеонского монастыря – это только один из странных долгих снов…
   Несколько секунд ощущение затянувшегося сна настолько владело мною, что я зажмурилась, не совсем уверенная в том – что увижу, когда открою глаза.
   Открываю глаза.
   Напротив меня в ложе великих князей сидит прославленный генерал израильской армии Ариэль Шарон и мерно хлопает в пухлые ладони, ласково улыбаясь кланяющейся балерине.
   Я похолодела. Решила, что у меня поехала крыша. В это время Кларик наклонилась ко мне и спрашивает:
   – Мась, ну-к глянь, это там не Шарончик ли наш сидит?
   Я взглянула искоса на ее нежный профиль и в очередной раз восхитилась способностью этой женщины не только принимать огромный странный мир во всем его пугающем разнообразии, но и ее поразительной готовности ориентироваться в самых немыслимых нагромождениях обстоятельств, скользить меж них своей танцующей походкой, по пути объясняя себе и другим причинно-следственные связи.
   – Он самый, – сказала я.
   – Вот почему нам из посольства-то билеты отстегнули, – невозмутимо отметила она.
   С Ариэлем Шароном в этой поездке мы столкнулись еще раз. В Москве, во время нашего выступления в культурном израильском центре.
   Это было завершающее наше турне выступление. К тому времени мы с Кларой уже замечательно сработались. Как жонглеры с давно отрепетированным номером. Я читала два-три коротких своих рассказика, затем Клара проникновенно говорила минут десять о культурной жизни русского Иерусалима (как-то получалось само собой, что эта культурная жизнь побогаче и поинтереснее жизни какой-нибудь задрипанной Москвы). Клара расцвечивала пурпуром и золотом эти развесистые фрески, в довершение рассказа демонстрировала сборник, изданный к двухсотлетию Пушкинской даты Иерусалимским университетом и возглавляемой ею библиотекой. Демонстрировала его, прислоняя к своей роскошной груди. Пользовалась грудью, как стендом.
   Вот, мол, и мы к Пушкину отношение имеем.
   Далее – мы переходили к завершающему этапу программы: вопросы – ответы.
   (Так и не могу объяснить, почему во время этих выступлений я напоминала сама себе Великого комбинатора, собирающего деньги на беспризорных детей. Ведь не врала же, не агитировала «за сионизьм», не звала в молочные реки – кисельные берега?… А вот, поди же, не покидало меня чувство, что я кого-то надуваю. Пока не поняла: себя. Это я перед собой придуривалась – ну что ж, мол, вот я – свободный писатель, пригласили меня поехать прогуляться за казенный счет на бывшую родину, я и согласилась. Врешь, не свободный. Свободные писатели за казенный счет не ездят, потому что два этих понятия – «свободный писатель» и «казенный счет» – есть вещи несовместные…)
   Вопросы нам – врать не стану – разные задавали. Вполне, кстати, едкого свойства. Сейчас трудно уже вешать людям на уши лапшу патриотического толка. Контора пишет, как говаривал тот же директор концессии. Газеты доходят, письма идут, радио и телевидение, опять же, просветительству ют… Трудно наше противоречивое государство живописать раем на земле. Приходится честно объяснять, что – да, не рай, что – да, бывает хреново, и довольно часто, но нам нравится…
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация