А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Другая поляна" (страница 1)

   Кир Булычев
   Другая поляна

   Морис Иванович Долинин – младший научный сотрудник на кафедре, которую я имею честь возглавлять. Это приятный молодой человек, к тридцати пяти годам несколько располневший от сидячего образа жизни, голубоглазый и румяный, любимец наших аспиранток и гардеробщиц. К его положительным качествам относится, в частности, преданность изучаемому им Александру Сергеевичу Пушкину. Еще в средней школе Морис поставил себе целью выучить наизусть все написанное великим поэтом, и следует признать, что в этом он преуспел, хоть и путает порой порядок абзацев в «Истории Петра Великого». Кандидатскую диссертацию, уже готовую к защите, он писал по истории написания «Маленьких трагедий», казалось бы, давно изученных вдоль и поперек. Однако Морису удалось сделать несколько небольших открытий и совершенно по-новому связать образ Скупого рыцаря с жившим в XVI веке в Аугсбурге бароном Капралом Цу Хиденом.
   Следует сказать также, что Морис, будучи влюбчив, до сих пор не женат. Причину этого я усматриваю в душевной травме, нанесенной ему на первом курсе университета очаровательными коготками Инессы Редькиной, ныне в третьем браке Водовозовой. Мое знание прошлого Мориса объясняется просто: я преподавал на его курсе и был осведомлен о драмах и трагикомедиях студенческой среды.
   Последние семь лет мы работали рядом, Морис был со мной откровенен, делился не только научными планами, но и событиями личной жизни. Его откровенность и вовлекла меня в переживания, равных которым мне переносить не приходилось.
   – Уж не влюбились ли вы, голубчик? – спросил я как-то Мориса, обратив внимание на то, что он три дня кряду приходит на работу в новых, чрезмерно ярких галстуках и сверкающих ботинках.
   – Нет, что вы! Этого со мной не случается! – ответил он с таким скорбным негодованием, что я уверился в своей правоте.
   Я полагал, что вскоре он сам во всем покается. В драматический момент размолвки или, наоборот, когда счастье переполнит его и хлестнет через край.
   Дело было летом, я как раз собирался в отпуск, мы заседали на кафедре по какому-то пустяшному вопросу, хотя следовало бы поехать всем на речку купаться. Я попросил Мориса набросать проспект статьи, которую он намеревался предложить в сборник. Морис долго мусолил ручку, смотрел в потолок и вообще думал не о проспекте. В конце концов он взял себя в руки и изобразил несколько строчек. После чего вновь ушел в сладкие мысли. Получив набросок проспекта, я обнаружил там несколько раз повторяющееся на полях имя Наташа, а также курносый профиль, выполненный немастерской рукой.
   После заседания я не удержался и спросил Мориса:
   – Вы намерены посвятить свою статью Наташе? Мы напишем просто: «Наташе посвящается» или более официально?
   – Я вас не понимаю! – взвился Морис, словно я собирался похитить эту Наташу.
   Я показал ему злосчастный проспект. И он на меня смертельно обиделся, на два дня.
   Затем в его отношениях с Наташей наступил какой-то кризис. Он потерял аппетит и перестал чистить ботинки. Без сомнения, он был глубоко травмирован каким-то пустяковым словом или подозрением.
   Я спросил его:
   – Вы чем-то расстроены?
   – Вам не понять, – сказал Морис с таким видом, словно в мои времена отношения с возлюбленными бывали только безоблачными.
   – Разумеется, – согласился я. – А все-таки?
   – Мы расстались, – сказал он. – И навсегда.
   Вдруг его прорвало.
   – Я так больше не могу! – прошипел он трагическим шепотом, который был слышен в соседних коридорах. – Я этого не перенесу.
   Я не ручаюсь за точную форму его монолога, но суть его заключалась в том, что в сердце моего коллеги вкралось подозрение, любят ли его или – о, непереносимая альтернатива! – не любят.
   Основанием к подобным мыслям послужило увлечение Наташи сбором шампиньонов. Вы бы послушали, как Морис произносил слово «шампиньон» – оно звучало, словно имя презренного выродка из захудалого французского графского рода. По словам Наташи, шампиньоны можно собирать в Москве, где они благополучно произрастают в некоторых скверах, парках и на бульварах. Только надо знать места. У Наташи был излюбленный парк, где-то неподалеку от метро «Сокол». Она делила это месторождение с несколькими местными алкашами, которые выползали на заветную площадку с рассветом, набирали, сколько нужно, чтобы отнести на рынок и продать. А позже приходила Наташа, которой тоже хватало грибов, особенно если погода благоприятствовала. Почему-то Мориса Наташа в свои походы брать отказывалась, чем вызвала в нем дурацкое подозрение, что она там бывает не одна, а может, вообще на поляну не ходит, покупая специально, чтобы ввести его в заблуждение, корзиночку шампиньонов на рынке. Как только Морис свои подозрения высказал вслух, Наташа обиделась. А там слово за слово – и разрыв.
   – Вы не правы, – сказал я Морису, когда он завершил свою сбивчивую исповедь.
   – Конечно. Но все-таки…
   – Вам надо пойти и извиниться.
   – Разумеется, но тем не менее…
   – Кстати, когда я в начале тридцатых годов ухаживал за Машенькой, однажды увидел ее на улице с дюжим рабфаковцем. Две недели мы не разговаривали. Потом выяснилось, что рабфаковец – ее двоюродный брат Коля, милейший человек, мы до сих пор дружим домами.
   Он уже открыл рот, чтобы ответить мне: «При чем тут Коля», но сдержался, махнул рукой и ушел.

   Я был глубоко убежден, что конфликт изживет себя дня через два. Ничего подобного. Дни проходили, а Морис был так же мрачен и одинок. Нелепо, разумеется, разрушать собственное счастье из-за корзинки с шампиньонами, но люди гибли и по более ничтожным причинам.
   Через неделю, утром, когда часов в девять я, позавтракав, направлялся к письменному столу, в кабинете вдруг зазвонил телефон. Что-то кольнуло меня в сердце – бывает же, самый обыкновенный звонок покажется каким-то особенно тревожным…
   – Я вас слушаю.
   – Здравствуйте. Это я, Морис. Случилось нечто невероятное. Мне нужно вас срочно увидеть.
   – Вы где?
   – Недалеко от метро «Сокол». Я могу быть у вас через полчаса…
   Голос Мориса срывался, словно он только что пробежал три километра и не успел восстановить дыхание.
   – Я вас жду.
   Повесив трубку, я сразу вспомнил, что тот злополучный шампиньонный сквер расположен по соседству с метро «Сокол», и тут же мне представилось, что Морис решил выследить неверную и неудачно встретился со счастливым соперником.
   Я почти угадал.
   Морис ворвался ко мне через двадцать минут. Он был встрепан, взволнован, удручен, но, к счастью, невредим.
   Он тут же начал говорить, мечась по кабинету и угрожая всяким вещам.
   – Да, – гремел он. – Я виноват. Я не выдержал. Я следил за ней. Я решил раз и навсегда положить конец сомнениям.
   Значит, так и есть – передо мной доморощенный сыщик.
   Он смотрел на меня с вызовом, ожидая немедленного осуждения. Ну что ж, я пойду тебе навстречу.
   – Никогда не поверю, – сказал я менторским голосом, – чтобы вы могли опуститься до безжалостной слежки за женщиной, которую вы любите и хотя бы потому должны уважать.
   – Да! – обрадовался Морис. – Я вас понимаю. То же самое я сам себе говорил. Я проклинал себя, но по вечерам дежурил у ее подъезда, а по утрам ждал, не выйдет ли она из дома с пустой корзинкой. Мне стыдно, но и Отелло стыдился, подняв руку на Дездемону.
   Сравнение было рискованным, но моей улыбки Морис не заметил. Он сделал трагический жест, свалил со стола стопку бумаг и продолжал монолог, сидя на корточках и собирая листы с пола.
   – Я не прошу снисхождения и не за тем к вам пришел. Но сегодня утром, в семь часов десять минут, она вышла из дому с корзинкой и пошла к тому скверу. На краю парка, за фонтаном, есть поляна. Почти открытая. Только кое-где большие деревья. Там как раз какое-то строительство начинается – столбы врыли, будут огораживать. Не самое лучшее место для грибов. Вы меня понимаете?
   – Пока что ничего непонятного вы сказать не успели.
   – Вот до этой поляны я ее и проводил. Только я не приближался. Представляете, если бы она обернулась!
   – Не дай бог, – сказал я.
   – Так вот, она вышла на поляну и начала по ней бродить. Ходит, нагибается, что-то подбирает, а я стою за большим деревом и жду.
   – Чего? Самое время выйти из укрытия, обратиться к ней и сказать, что виноваты, раскаиваетесь и больше никогда не будете.
   – Я хотел так сделать. Но меня удерживал стыд… и подозрения.
   – Какие еще подозрения?
   – А вдруг она, набрав грибов, пойдет к нему на свидание? Или он сейчас выйдет…
   – Убедительно, – сказал я. – Вижу перед собой настоящего рыцаря и джентльмена.
   – Ах, оставьте, – ответил Морис. – Сейчас все это уже не важно. Важно то, что, пока я смотрел на Наташу, она исчезла. Представляете? Только что была посреди поляны и вдруг исчезла. Я глазам своим не поверил. Что вы на это скажете?
   – Пока ничего.
   – Я обошел всю поляну, выскочил на улицу – пусто. Вернулся в парк, заглядывал в кусты, чуть ли не под скамейки. Нигде ее нет. Вернулся на поляну и остановился примерно там, где видел Наташу в последний раз. И вдруг слышу ее голос: «Морис, что ты тут делаешь?» Она стоит совсем рядом, в трех шагах, с корзиной в руке.
   – И в корзинке грибы?
   – Почти полная.
   – Ну и что дальше?
   – Я сказал ей: «Тебя жду». «Чего не позвал? – отвечает она. – Смотри, сколько я набрала». «А где же ты была?» – спрашиваю. «Здесь». – «Как здесь? Я уже полчаса здесь стою, а тебя не было». – «А где я еще могла грибы собирать? Не на мостовой же!»
   Морис замолк.
   – В конце концов она обиделась на вас и ушла, – предположил я.
   Я вспомнил, что обещал к обеду закончить статью, а рассказ Мориса явно затягивался.
   – Ушла, – согласился Морис. – Но не в этом дело.
   – В чем же?
   – Понимаете, я подумал: здесь какая-то тайна. То Наташа была, то ее не было. Как будто в дырку провалилась. И в таком я был состоянии духа, что мне захотелось эту дырку найти.
   – Похвально. В Москве много таких дырок, в которых выдают шампиньоны.
   – Я дошел до той точки, где исчезала и появлялась Наташа. А там такая небольшая низинка…
   «Господи, – подумал я, – его ничем не остановишь. Неужели и я, когда бывал влюблен, становился столь же зануден и велеречив?»
   – Ничего я там не обнаружил – лишь трава была утоптана. И я медленно пошел дальше, глядя по сторонам, – и тут я увидел шампиньон!
   – Вот и отлично, – сказал я и посмотрел на часы, что не произвело на рассказчика никакого впечатления.
   – И вообще на той поляне оказалось много шампиньонов. Я даже удивился, что раньше их не замечал. А пока я там бродил, пришел к решению, что нельзя с таким недоверием относиться к Наташе. Нет, подумал я, надо попросить у нее прощения…
   Пауза. На минуту, не меньше. Я терпеливо ждал. Сейчас должен появиться таинственный разлучник либо должна возвратиться Наташа, подбежать сзади, ласково закрыть ему глаза ладонями и спросить: «Угадай, кто?»
   – И в этот момент, – продолжал он наконец, – я понял, что на поляне нет столбов для забора. Только ямы.
   – Какие еще ямы?
   – Ямы для столбов. Ямы для столбов, понимаете, были, а сами столбы лежали на земле. Вот, подумал я, и галлюцинации начинаются. Тогда я ушел из парка. И пошел к остановке двенадцатого троллейбуса.
   «Кажется, рассказ подходит к концу», – с облегчением подумал я.
   – Но там не было остановки двенадцатого троллейбуса, потому что там была остановка автобуса «Б», хотя такого автобуса в Москве нет. Я был в смятении и даже не удивился, а подошел к стоявшей там женщине и спросил: «А где останавливается двенадцатый троллейбус?» А она ответила, что не знает. «Как так? – спросил я. – Ведь я только полчаса назад на нем сюда приехал. Вы, наверное, нездешняя?» Она возмущенно на меня поглядела – и ни слова в ответ. Ладно, думаю, схожу с ума. Лучше, чтобы об этом никто пока не знал. И как ни в чем не бывало спросил: «Как доехать до метро «Аэропорт»?» – «До метро «Аэровокзал»? Садитесь на автобус, сойдете через шесть остановок». Вы что-нибудь понимаете?
   – Понимаю, – сказал я. – Сейчас вы мне расскажете, как проснулись и решили поведать свой сон любимому учителю.
   – Ни в коем случае! – воскликнул Морис. – Это был не сон!
   И в доказательство своей правоты он основательно грохнул кулаком по письменному столу. Я поймал на лету телефон. В литературе зафиксированы различные формы любовного помешательства. У многих народов любовная одержимость считалась вполне допустимым и никак не позорным заболеванием.
   – Так слушайте дальше! Когда автобус подошел к метро «Аэропорт» и я увидел над входом выложенную золотыми буквами надпись «Аэровокзал», я понял, что не ошибся в своем диагнозе. Я спятил. Я старался глубоко дышать и думать о посторонних вещах. Спустился вниз, подошел к контролю, нашел в кармане пятак и опустил его в автомат, но он застрял в щели. Дежурная спросила у меня: «В чем дело? Покажите мне ваш пятак». Я показываю, а она говорит: «Он же желтый! Пятаки должны быть белые, а он желтый». И показывает мне тонкий пятак из белого металла. И смотрит на меня так, словно я этот пятак сам изготовил. Я покорно поднялся на улицу. И знаете, чем больше я глядел вокруг, тем более меня поражало несовпадение деталей. Именно деталей. В целом все было нормально, но детали никуда не годились. Человек читает газету, а заголовок у нее не в левом верхнем углу, а в правом, дом напротив не желтый, а зеленый, трамвай не красный, а голубой – и так далее…
   Я молчал. Морис казался нормальным. Даже следы волнения, столь очевидные в начале его рассказа, исчезли. Он даже забыл о своей возлюбленной. Это не Меджнун, это просто очень удивленный человек.
   – И тогда я допустил в качестве рабочей гипотезы, что попал в параллельный мир. Вы читали о параллельных мирах?
   – Не читаю фантастики, – ответил я, излишней категоричностью выдавая себя с головой, ибо как бы мог я узнать о параллельных мирах, не читая этой самой фантастики.
   – Ну все равно знаете, – сказал Морис. – И эта версия полностью оправдывала Наташу. Она, как и другие грибники, бродила по поляне, ступала в эту низинку, которая каким-то образом оказалась местом перехода из мира в мир, попадала туда и как ни в чем не бывало продолжала свою охоту. А может быть, грибники знают о свойствах этого места и пользуются им сознательно, не придавая тому большого значения…
   Тут он замолчал, подумал и добавил:
   – А может, кто-нибудь из них и остался в параллельном мире. Если он алкаш, то и не заметил разницы.
   – Ну да, вернулся домой и встретил самого себя, – заметил я.
   Но Морис меня не слушал.
   – Так вот, осознав, что произошло со мной, я пришел к неожиданному выводу: если в параллельном мире есть отличия от нашего, то они могут распространяться и в прошлое. Я же ученый. Куда мне следует направиться?
   – К памятнику Пушкину, – пошутил я.
   – Вы почти угадали. Только, разумеется, не к памятнику, он мне не даст нужной информации, а в Пушкинский музей. Я остановил такси и велел ехать на Кропоткинскую. Я продолжал размышлять. А вдруг Пушкин избежал дуэли в 1837 году? И прожил еще десять, двадцать, тридцать лет, создал неизвестные нам гениальные произведения? Все более волнуясь от предстоящей встречи с великим поэтом, я спросил таксиста, в каком году умер Пушкин. «Не помню, – сказал таксист, – давно, больше ста лет назад». Шофер был пожилым флегматичным толстяком, его совершенно не интересовала поэзия. Но в его словах звучала надежда. Больше ста лет – это семидесятые годы прошлого века. Такси еще не успело остановиться у музея, как я выскочил из машины и сунул шоферу два рубля. К моему счастью, он, не глядя, опустил их в карман. Я подбежал к двери в Пушкинский музей, и вы не представляете! – Морис обиженно посмотрел на меня. – О ужас! – произнес он тоном страдающего Вертера. – Это был не Пушкинский музей! Я стоял, как громом пораженный. Тут дверь открылась и из дверей вышел старик. «Простите, – бросился я к нему. – Где же Пушкинский музей?» А он отвечает: «По-моему, в Москве такого нет. Только в Кишиневе». «Так почему же?» «Вы правы, – ответил старик, – этот замечательный поэт заслуживает того, чтобы в Москве был музей его имени. Его ранняя смерть не дала полностью раскрыться его могучему дарованию…» «Ранняя смерть! – кричу я. – Ранняя смерть! В каком году умер Пушкин?» «Он погиб на дуэли в Кишиневе в начале двадцатых годов прошлого века», – отвечает мне старик и уходит. У меня руки опустились, и я понял: больше мне там делать нечего. Скорее домой! У нас он прожил почти сорок лет. Ведь если я по какой-то глупейшей случайности останусь там, то я никогда и никому не докажу, что Пушкин написал «Маленькие трагедии» и «Евгения Онегина»!
   – А может, стоило вам остаться, – возразил я. – Вы бы заявили, что открыли их на чердаке, и вам бы цены не было.
   – А потом бы меня разоблачили как мистификатора, – серьезно сказал Морис. – Кстати, мое приключение чуть было не закончилось трагически.
   – Почему?
   – У меня оставалось пять рублей. Я поймал такси, вернулся к парку, протянул шоферу пятерку и, думая совсем о другом, попросил у него сдачи. «Ты чего мне суешь?» – спросил шофер. «Деньги, – говорю я, – три рубля сдачи, пожалуйста». А сам уж открыл дверцу, чтобы выйти. «Где же это ты раздобыл такие деньги?» – спросил шофер зловеще. И тут только до меня дошел весь ужас моего положения. Еще секунда, и я навсегда – пленник мира, где не знают зрелого Пушкина! Я стрелой вылетел из машины и бросился к поляне, слыша, как сзади топочет шофер. Я первым успел к ложбине, и стоило мне пробежать ее, как вокруг послышались голоса: рабочие сколачивали забор. А ведь секунду до того на поляне никого не было. «Стой!» – закричал шофер, пролетая вслед за мной в наш мир. И крепко вцепился в меня обеими руками. Но я уже был в безопасности. Я спокойно обернулся и спросил: «В чем дело, товарищ водитель?» «А в том дело, – он потрясал моей пятеркой, как плеткой, – что мне фальшивые деньги не нужны». «Фальшивые? Минуточку. Пошли к людям, разберемся». И говорил я так уверенно, что он послушно отправился за мной к плотникам, которые с интересом наблюдали за нами: ни с того ни с сего на поляне возникают два незнакомых человека и вступают в конфликт. Я взял у шофера пятерку, протянул ее рабочим и спросил: «Скажите мне, пожалуйста, что это такое?» «Деньги, – сказал один из них. – А чего?» «А то, – закричал шофер, – что таких денег не бывает!» «А какие же бывают?»
   Тут шофер вытащил из кармана целую кучу денег. Очень похожих на наши, только других цветов. Пятерка, например, там розовая, а три рубля – желтые.
   Плотники смотрели на шофера, буквально выпучив глаза. Один из них достал пятерку и показал шоферу.
   «А у меня тоже не деньги?» – спросил он с некоторой угрозой в голосе. «Да гони ты его отсюда, – сказал второй плотник. – Может, шпион какой-нибудь или спекулянт-валютчик». «Какой я шпион! – возмутился шофер. – Вон моя машина стоит, из третьего парка». И показал, где должна была бы стоять его машина. Сами понимаете, что никакой машины там не было. «Ой, – сказал шофер, – угнали!» И попытался броситься к тротуару напрямик. Мне стоило немалых усилий перехватить его так, чтобы провести сквозь ложбинку. И он благополучно исчез.
   – А плотники?
   – Что плотники? Говорят мне: «Ты куда шпиона дел?» «Сбежал он», – отвечаю. Вот и все. И я поспешил к вам.
   Я набил трубку, раскурил. Три дня не курил, проявляя силу воли.
   – Спасибо, – сказал я, – за увлекательный рассказ.
   – Вы мне не верите? Вы полагаете, что я обманул вас?
   – Нет, вам никогда такого не придумать.
   – Тогда я пошел.
   – Куда?
   – К Наташе. Я ей все расскажу. У меня такое облегчение! Вы не представляете… Жалко, что его убили молодым. Представляете себе целый мир, не знающий зрелого Пушкина?
   – Все на свете компенсируется, – сказал я. – Не было Пушкина, был кто-то другой.
   – Конечно, – сказал Морис, продвигаясь к двери. Он уже предвкушал, как ворвется к Наташе и начнет плести любовную чепуху.
   – Да, – повторил я, – должна быть компенсация… Кстати, Морис, а тот дом, в который вы приехали, я имею в виду Пушкинский музей, в нем что?
   – Тоже музей.
   – Какой же?
   – Музей Лермонтова, – сказал Морис. – Ну, я пошел.
   – Лермонтова? А разве нельзя допустить…
   – Чего же допускать, – снисходительно улыбнулся мой молодой коллега. – Там написано: «Музей М. Ю. Лермонтова. 1814–1879».
   – Что? – воскликнул я. – И вы даже не заглянули внутрь?
   – Я пушкинист, – ответил Морис с идиотским чувством превосходства. – Я пушкинист, и этим все сказано.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация