А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Знак Нефертити" (страница 17)

   – До завтра, Кать...
   Быстро натянула пальто, выскочила на улицу, огляделась. Наверное, Иван ее у парадного входа ждет... Заторопилась, нога скользнула в колдобину заледеневшего снега... Оп! Что это? Каблук сломался! Нет, ну что за напасть такая... В самый неподходящий момент! Придется теперь на такси домой ехать. Не судьба, значит, с Иваном до дому пройтись...
   Он и впрямь стоял у парадного крыльца, ждал ее. Подошла, прихрамывая, подогнула в коленке ногу, как жалкая цапля:
   – А у меня каблук сломался, Иван... Придется домой на такси ехать...
   – Ну, невелика беда, каблук. Дайте-ка, я посмотрю.
   Сел на корточки, ухватил ее за лодыжку, пробормотал что-то едва слышно.
   – Что? Что вы говорите, Иван?
   – Да ерунда, говорю... Тут дела – на десять минут... Пойдемте ко мне, я тут недалеко живу. Приделаю на место ваш каблук.
   – А вы умеете?
   – Умею.
   – Что ж, идемте... Только я совсем у вас на руке повисну...
   – Валяйте, висите на здоровье. Нам туда, во дворы...
   Потом уж она сообразила, что, наверное, слишком быстро согласилась. Даже неприлично радостно как-то. Еще и волнение окатило, и бабочки пресловутые внутри ожили, затрепыхались пугливо. А с другой стороны – что такого особенного? Если и впрямь сумеет каблук прибить...
   – Вон мой дом, красная кирпичная пятиэтажка, видите?
   – Да. И правда – недалеко.
   – Аня, у меня к вам предложение... Может, на «ты» перейдем? По-моему, сломанный каблук – это хороший повод... Это лучше, чем брудершафт...
   – Вы думаете?
   – Я так полагаю, Ань.
   – Ну что ж... Давайте на «ты». То есть давай на «ты»...
   – Ну, вот и отлично. Значит, пока я каблуком занимаюсь, ты чай-кофе организуешь, идет?
   – Идет...
   – Ну, вот и отлично. А потом погуляем, я тебя домой провожу. Я в последнее время увлекся этим занятием – тебя провожать.
   – А по-моему, ты увлекся душеспасительными беседами, разве не так?
   – Ну, одно другому не мешает... Вот мы и пришли... Осторожно, здесь ступенька высокая, второй каблук не сломай!
   – А что, ты же умеешь, и второй прибьешь!
   Надо же, как у нее прозвучало – с кокетством. Испугалась, подумала о себе отстраненно – ах ты, старая цирковая лошадка... И откуда что берется! Воистину неистребима в бабе ее природа...
   Поднялись на третий этаж, Иван открыл дверь, жестом пригласил войти в квартиру. Шагнул за ней, нажал на кнопку выключателя, принял в руки ее пальто, пристроил на плечики в шкафу.
   – Ну, скидывай сапожки... А сама шуруй на кухню, разбирайся там с чаем-кофе.
   – А ты кофе будешь? Или чай?
   – Да мне все равно. В холодильник загляни, там фрукты какие-то есть... А конфеты в шкафчике справа, на верхней полке. Да, еще в гостиной, в баре, вино... Выбери бутылку, какая понравится. Отметим твое появление в моем доме. Ты не против?
   – Нет, я не против.
   И впрямь, глоток вина не помешал бы... Как-то все стремительно получилось, вот уже и дом, и вино, и почти интимная обстановка. Да, почти. Если бы не сломанный каблук...
   Ступила из прихожей в гостиную, огляделась мельком. Ага, квартира, значит, двухкомнатная. И сразу видно, что холостяцкая. Как такового беспорядка нет, конечно, но все равно – видно. Женской руки не чувствуется, слишком уж все прямолинейно устроено, без уютных изгибов. Диван, два кресла, меж ними столик, заваленный всякой дребеденью. Рабочий стол с компьютером в углу. Полки с книгами, телевизор... Ничего лишнего, полный аскетизм. Во вторую комнату дверь плотно прикрыта, там спальня, наверное... А кухня-то где? Ага, прямо по коридору...
   Кухня, наоборот, оказалась довольно уютной. И чистой. Даже ни одной грязной посудины в раковине нет. И – о, чудо! – хлипкий цветочек розовой герани на подоконнике... Как ты сюда попал, атрибут сладкого мещанского счастья? Дай-ка я тебя водичкой полью...
   Сварила кофе, достала фрукты из холодильника, красиво уложила на плоскую керамическую тарелку. Да, еще конфеты. И вино, вино! Как же без вина-то? Так, что там у хозяина в баре? О, даже «Киндзмараули» есть... А ты откуда, забытая за последние годы радость? Тоже ведь атрибут был своего рода... Ладно, возьмем «Киндзмараули», обездолим хозяина. Все, стол накрыт, народ к разврату готов. Кажется, такой фразой Лев Дуров приглашал незабвенного Шукшина в «Калине красной»? Эй, народ, где ты...
   Заглянула в прихожую – Иван все еще колдовал над сломанным каблуком. Поднял голову, улыбнулся:
   – Сейчас, еще пять минут...
   – А что, получилось?
   – Конечно, получилось. Я, между прочим, когда-то свой бизнес этим делом и начинал.
   – Сапожником, что ли?
   – Нет. Палатку по ремонту обуви на бойком месте открыл. Помнишь, каким спросом такие палатки пользовались?
   – Помню... В те времена выгоднее было старую обувь ремонтировать, чем новую китайскую покупать.
   – Да, так оно и было. Ну все, получай свою обувку, хозяюшка, – протянул ей сапог, ухватив за голенище, – долго еще носить будешь, мастера вспоминать.
   – Спасибо... Надо же, и впрямь получилось...
   – Стол-то успела накрыть?
   – Конечно. Прошу...
   Сели в гостиной, в креслах, напротив друг друга. Иван открыл вино, разлил по бокалам.
   – Ну? За что будем пить?
   – Не знаю...
   – А давай за тебя, Ань. За твой талант, за красоту, за профиль Нефертити...
   – Ой, да какой там талант!
   – А я думал, ты скажешь – какой там профиль...
   – Смеешься, да?
   – Ничуть... Ладно, не обижайся. Ты и впрямь замечательно романсы поешь. Есть что-то в твоем голосе... Не знаю даже, как определить... А вообще, словами эту душевную замануху определить нельзя. Она – сама по себе, определения – сами по себе. А закавыка в том и состоит, что один раз услышишь и еще хочется... Ну, давай, за тебя!
   – Спасибо... Спасибо, Иван...
   Она глотнула вина, подняла брови, глянула на него с удивлением:
   – Надо же, настоящее! Тот самый забытый вкус «Киндзмараули»!
   – Да. Это мне друг из Тбилиси привез еще год назад. Вот, пригодилось для случая. Кстати, и в тему! Тоже ведь, казалось бы, вино как вино... Ан нет, от другого продукта отличается. Именно присутствием этой неуловимой заманухи и отличается, согласись?
   – Да, наверное... А ты меня не осудишь, если я весь бокал выпью?
   – Да на здоровье. И еще налью.
   – Не боишься – напьюсь?
   – Нет. Уж как-нибудь дотащу до дома.
   – Хм... Хм!
   Она и впрямь припала к бокалу, лихо выпила все до дна, ничуть не испугавшись допущенной фривольности. Да вовсе и не фривольность это была. Может, с кем другим и была бы фривольность, а с Иваном... С Иваном – нет. Не лепилось к нему всей той ерунды, которая сопутствует подобного рода двусмысленным посиделкам. Ох, уж эта обязательная их атрибутика – зажатость, кокетство, жеманство чуть лицемерное... Не было сейчас ничего этого. И как же хорошо, что не было.
   Поставила со стуком бокал на стол, улыбнулась благодарно:
   – Ой, как хорошо... Весь вечер мечтала бокал вина выпить, душу согреть...
   – А что, сильно душа замерзла?
   – Нет, не то... Не замерзла, но истощилась немного. Я ж выкладываюсь, когда пою...
   – А... Ну, это понятно. Тогда давай еще, для полного восстановления.
   – А давай! Но учти – ты обещал меня до дома тащить!
   – Я помню, не волнуйся. Песни орать не будешь?
   – Я не ору, я пою...
   Он улыбнулся, хмыкнул насмешливо, но совсем не обидно. Наполнил ее бокал, поднял свой, пригласил взглядом – ну же, давай... Чуть отпив вина, она вздохнула легко, расслабленно, а на выдохе вдруг произнесла, сама от себя не ожидая:
   – Знаешь, а ко мне позавчера мама приехала... И я... Ну, в общем... Помнишь, ты мне говорил про возвращение в точку отсчета...
   – Помню, Ань. Конечно, помню. И что, получилось?
   Она подняла глаза – лицо его было абсолютно серьезным, даже излишне сосредоточенным. Как странно – только что насмешливым было, и вдруг...
   – Да, Иван. Кажется, получилось. Мы поговорили, я ее поняла... Да, ты был прав... Только я боюсь пока говорить об этом. Слишком хрупко пока все. Так ведь, наверное, не бывает? Знаешь, я даже сомневаться начала – а вдруг во мне вообще дочерняя любовь природой не заложена? Понимание и любовь – вещи разные...
   – Нет. Это все глупые страхи, Аня. Любовь в каждом человеке есть, но, бывает, она этими страхами задавлена. Нужна особая воля духа, чтобы эти страхи из себя изгнать.
   – Ну, уж насчет воли... Этого добра во мне не занимать, знаешь! А только все равно...
   – А тобой не та воля управляла, Ань. Это была не воля, а плетка. И ты сама себя ею хлестала и загнала до состояния несгибаемости. Воля духа и воля страха – это ж разные вещи, они вообще не соседствуют. Или одно, или другое.
   – Да... Ты опять прав, пожалуй. Да, именно плетка... Слушай, какой же ты умный, Иван! Ну почему, почему я раньше тебя не встретила? Глядишь, и тоже поумнела бы, и не наворотила бы столько ошибок... Жаль. А теперь уж чего... Теперь уж поздно...
   Проклятое вино сделало свое дело, разворошило-таки задремавшее было отчаяние. И слово это проклятое – поздно, поздно! Вошло штопором в пьяную голову, отключило замки-запреты... И потянуло невыносимо! Хоть немного, хоть каплю скопившегося отчаяния наружу выплеснуть! Конечно, не надо бы всего этого... Но уже все, уже не справиться с искушением...
   – Ты знаешь, я ведь больна, Иван...
   Все, дело сделано. Не смогла-таки в себе удержать, открыла дверь. И заговорила сквозь слезы, сбивчиво, заикаясь:
   – Я ведь неделю назад узнала... Неделю в этом ужасе живу, все, не могу больше! Ой, господи, ну зачем, зачем я тебе сейчас... Ты прости, это я от вина... Нет, не надо было, конечно. Но теперь уж все равно... У меня рак, Иван... Все, в понедельник – все... Сдаваться иду... Все, все! Понимаешь – все!
   И откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, чувствуя, как слезы потоком текут по лицу. Наверное, черные от смытой с ресниц туши. Почему он молчит? Испугался, что ли? Хоть бы слово сказал... Хоть какое-нибудь...
   Задержала дыхание, пытаясь взять себя в руки. Села прямо, провела ладонями по щекам, глянула ему в лицо сквозь слезную пелену. Он молчал, смотрел на нее сосредоточенно, нахмурив брови. Будто думал о чем-то своем, не имеющем к ней никакого отношения. Ну да, а чего она хотела... Взяла и огорошила откровением... А что он ей должен был сказать? Не плачь, милая, все обойдется? Нет, пусть уж лучше молчит...
   Странно, но она от его молчания успокоилась. Вздохнула глубоко, помахала ладонями перед глазами, даже улыбнулась слегка. И спросила вдруг легкомысленно:
   – У меня тушь размазалась, да?
   – Нет. Совсем не размазалась.
   Голос твердый и, слава богу, без жалости. Поднял руку, сильно потер ладонью небритую щеку. И опять молчит, только смотрит не отрываясь. Наверное, время дает, чтобы окончательно в себя пришла. И то – о чем говорить с пьяной бабой... А может, и не надо ни о чем говорить? Может... Пропади оно все пропадом... Хоть память останется...
   Наклонилась вперед корпусом, произнесла тихо, чуть с вызовом:
   – Иван, а скажи честно... Я тебе нравлюсь как женщина?
   – Да. Нравишься, Ань. Очень нравишься.
   – Ну так и в чем же дело? Давай, пользуйся моментом! Бери себе право последней ночи! У меня ведь уже никогда ничего не будет... Ну, что же ты, давай! Устрой последний праздник бедной женщине! Что, слабо? Испугался, да?
   – Ань, успокойся. Хочешь, я тебе воды принесу?
   – Воды?!
   – Ну да, воды. У тебя истерика, Ань.
   – Значит... не хочешь?
   – Нет. Не хочу. Вот так – не хочу.
   Резко сказал, будто оплеуху впечатал. И поднял голову, прислушался... Вскочил с кресла, быстро пошел в спальню, бросив на ходу:
   – Извини, я сейчас... У меня телефон в спальне звонит... Это дочь, она как раз в это время звонить должна... Погоди, я сейчас, я не могу ей не ответить! Погоди, Аня!
   Боже, какой стыд... Надо бежать отсюда. Тихо, на цыпочках, в прихожую... Пальто, сапоги, сумка! Что ж у двери замок такой неповоротливый... Все, открылась! Тихо, нужно тихо ее за собой захлопнуть...
   Она долго бежала, пока были силы. Потом перешла на шаг, с трудом проталкивая в легкие холодный воздух. Все тело исходило нервной судорогой, спина противно взмокла, но голова была ясной, омерзительно ясной. И мысли выталкивались тоже омерзительные, до боли стыдные – сама, сама навязалась! Господи, как стыдно – сама! Ты побирушка, Анька, ты жалкая больная побирушка и больше никто... И правильно он тебе оплеуху дал...
   Дернула на себя дверь подъезда, рысью взбежала по лестнице, нажала на кнопку звонка. Открыл Антон. Глянув в ее лицо, пугливо отступил в прихожую.
   – Что с тобой, мам?
   Из кухни выглянула мама, вытирая руки о фартук, повторила эхом:
   – Господи... Что с тобой, Анечка?
   – А что со мной? Ничего! Антон, дай пройти, мне умыться надо... И вообще... Оставьте меня на сегодня в покое, ладно?
   – Да что случилось-то, мам? – жалобно проговорил Антон ей в спину. – Тут мужик какой-то три раза звонил... Спрашивал – пришла ли ты... Сказал – еще звонить будет... Вот, опять звонок! Это он, мам! Возьмешь трубку?
   – Нет! Нет... Скажи ему, пусть номер телефона забудет...
   Зашла в ванную, закрыла за собой дверь на защелку. Глянула на себя в зеркало – о, господи... Не лицо, а сплошное унижение. Надо срочно под душ, под горячую воду – смыть, забыть...
   – М-а-а-м...
   Легкий стук в дверь, приглушенный голос Антона.
   – Мам, ответь, пожалуйста... Ну, выйди на минуту... Тебя к телефону...
   – Я же тебе сказала, Антон, что нужно этому мужчине ответить!
   – Да это не мужчина, это тетя Катя Филимонова!
   Вот только Филимоновой не хватало! Что ей надо от нее, да еще в такую минуту?
   Вышла из ванной, решительно взяла из рук Антона трубку, прошла в гостиную.
   – Чего тебе, Кать?
   – Да ничего... А что у тебя с голосом, Ань?
   – Все нормально у меня с голосом! Чего звонишь?
   – Да просто – поговорить...
   – А ты на часы смотрела? Завтра поговорить нельзя?
   – Да можно, конечно... Просто, понимаешь, мне эта тема покоя не дает...
   – Ну какая, какая тема, Кать?
   – Да ты не злись, Анька. Просто по уговору ты у меня завтра последний день выступаешь... Вот я и решила позвонить – может, все-таки передумаешь? А о цене договоримся, я на все твои условия пойду! Ну сама подумай, Ань! И тебе хорошо, и мне хорошо! Далась тебе твоя контора! А у меня – для души...
   – Да для какой души, Филимонова! Все, нет у меня никакой души, кончилась! И жизнь моя тоже кончилась! Все, завтра последний день моей нормальной человеческой жизни остался!
   – В смысле? Ты чего несешь, Каминская? Совсем рехнулась – такие страшные вещи проговаривать?
   – Я не рехнулась, Кать. Я тебе правду говорю – все, кончились мои романсы. Рак у меня, Кать, понимаешь, рак. Скоро титьки отрежут, химией по организму пройдутся, выплюнут в жизнь жалкой каракатицей. Так что извини, Кать... Все, пока...
   Нажала на кнопку отбоя, швырнула телефон в кресло. Тело исходило крупной дрожью, зуб на зуб не попадал. Обняла себя руками, согнулась в поясе, застонала глухо... И вдруг – будто опомнилась. Мама, Антон! Они же слышали, наверняка слышали! Оглянулась испуганно – ох... Стоят в дверях гостиной, как два изваяния, с распахнутыми от ужаса глазами.
   – Дочка, ты что говоришь...
   – Мам... Это ведь все неправда, мам?
   Ладонь сама потянулась к лицу, извечным бабьим жестом – рот закрыть, словно еще что-то более горестное должно из него выскочить. А жест мамин, кстати. Она тоже всегда, когда что-то плохое слышит, ладонь ко рту прижимает. Но тут уж прижимай, не прижимай, а отвечать надо. Не развернешься и не уйдешь, не оставишь их в этом ужасном недоумении.
   – Простите меня, мои дорогие... К сожалению, это правда, Антош. Мам, прости. Конечно, я все не так вам хотела... Простите, по-дурацки получилось. Просто... Просто я не в себе сейчас... Давайте завтра поговорим, ладно? А на сегодня – все, не могу больше... И не входите ко мне в спальню, ладно? Ну пожалуйста... Все завтра, завтра...
   Бухнулась в постель, зарылась с головой под одеяло и, странное дело, сразу провалилась в спасительный сон. Уже улетая сознанием, прошелестела сухими губами – простите меня, все завтра, завтра...
* * *
   Ее разбудил голос Антона – видимо, по телефону говорил. Слова отрывистые, тревожно звенящие – да, да, давай, жду... Кому это он? Лерке, что ли? А следом – короткое мамино шиканье: «Тише ты, разбудишь...» Ее, что ли, разбудишь? Ну да, кого ж еще...
   И снова задремала, будто оттолкнула от себя реальность. Сквозь дрему проплыл короткий всхлип дверного звонка, возня в коридоре, тревожный шепоток... Потом еще звонок. И, наконец, тихий стук в дверь спальни, и Леркино осторожное:
   – Можно, мам?
   Разлепила глаза, подняла голову от подушки, заставила себя улыбнуться.
   – Конечно, можно, чего спрашиваешь. Заходи.
   Лерка подошла к кровати, уселась на самый краешек, глянула виновато. Какой у нее вид – будто припыленный... Личико бледное, причесана кое-как, а главное – в глаза смотреть боится. Будто мимо куда-то смотрит.
   – Мам... Это правда? Мне вчера вечером Антон позвонил...
   – Да, Лер. Правда. Такая вот беда со мной случилась, ничего не поделаешь, доченька. Ну, чего скуксилась? Прекрати, прекрати... Еще нам реветь не хватало...
   – Нет, не будем реветь, мам. Потому что... Потому что мы же справимся, правда?
   – Конечно, справимся, дочка. Мы же одна семья. И я очень надеюсь на вашу помощь.
   – Мам... А почему ты мне ничего не сказала? Я же тебе такого успела наговорить...
   – И хорошо, что успела, что ты! Я очень, очень тебе за это благодарна!
   – Правда, мам? И не обижаешься?
   – Да ничуть!
   – Спасибо... Мам, а там папа приехал...
   – Кто? Какой папа?
   – Да наш папа...
   – Виктор, что ли? О, господи... А он-то зачем тут?
   – Я ему позвонила, мам. Я позвонила, а он сразу приехал. Я его не звала, он сам...
   – Ну что ж, ладно. Иди, Лер, я сейчас оденусь-умоюсь, выйду. Он где?
   – С бабушкой, на кухне. Она его завтраком кормит.
   – А... Ну, понятно...
   Витя и впрямь уютно расположился на кухне – аккурат на бывшем любимом месте, у окна, между столом и холодильником. Увидел ее, стоящую в дверях, поперхнулся глотком кофе, ссутулился виновато.
   – Здравствуй, Ань...
   – Доброе утро, Вить.
   – Анечка, тебе кофе налить? – суетливо подставила ей стул мама, – и вот еще, оладушки... Я оладушки испекла, с поджаристой корочкой, как ты любишь...
   Какой у мамы голос – дрожащий горем. Голос, которым едва сдерживают слезы. И лицо – в серую бледность провалившееся, будто она не спала всю ночь. А ведь и впрямь, наверное, не спала...
   – Ну, вы тут завтракайте, а я пойду, с Лерочкой, с Антошей поговорю. Надо бы Антошу в магазин за хлебом отправить, в доме ни крошки хлеба нет. Еще и жених Лерочкин скоро при-едет...
   – Да, выросли наши дети, Ань! Глядишь, скоро нас дедом да бабкой сделают! – бодренько проговорил Витя, распрямляя спину. Слишком бодренько.
   – Хм... По-моему, ты их скорее братцем или сестричкой осчастливишь... – грустно усмехнулась она, садясь за стол. – Когда твоей... Твоей Тане рожать-то?
   – Да уже на днях...
   – Ну вот... Жене на днях рожать, а ты сюда зачем-то приперся... С какой стати, Вить? Меня, что ли, пожалеть пришел?
   – Ну зачем ты так, Ань... Я понимаю, конечно, ты на меня обиду держишь...
   – Да не держу я никакой обиды, Вить, успокойся. Ну, ушел и ушел, и скатертью дорога. И правильно сделал, что ушел. В конце концов, ты тоже кусок своего счастья получить должен. А со мной... Со мной ты несчастлив был, Вить. Я это недавно только поняла. И я была несчастлива... Не любила я тебя, Вить. Так что давай теперь, старайся за нас двоих...
   – Аня, Ань! Ну что ты, ей-богу! Все будет хорошо, Ань! Ты, главное, не думай ни о чем плохом и обиду в сердце не держи... А я помогу чем смогу! И за детей... За детей тоже не волнуйся... Антошку я выучу, все, как положено, и за Леркой присмотрю...
   – Ага, понятно. Спасибо, Вить. Значит, мне можно спокойно помирать, да? Ты разрешаешь?
   – О господи, ну что ты говоришь, Ань... Я же... Не так сказал, может...
   – Да ладно, не суетись. Это я так, шучу героически. А что пришел – спасибо, конечно. Я тронута. Правда, Вить. Ты ешь оладушки, ешь, не стесняйся.
   – Ты правда... на меня не обижаешься?
   – Нет. Не обижаюсь. И ты меня прости, если обиду держишь. Тебе ведь на меня было за что обижаться, правда?
   – Ну... В общем...
   – А в общем и целом – это просто жизнь, Витя. Она все по своим местам расставляет. Кому – новое счастье, а кому... Ладно, не будем о грустном. И относительно детей... Я тебе верю, конечно. Верю, что ты их отцовской заботой не обделишь.
   Переглянулись, опустили глаза, вздохнули в унисон. Ей вдруг подумалось отстраненно – надо же, какой разговор получился душевный... Сроду никогда с Витей так не говорила. И какая мудрая пауза получилась, будто тихий ангел пролетел. Жаль, разрушил паузу звонок в дверь – пришел кто-то.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация