А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Знак Нефертити" (страница 15)

   Так. Значит, мысль первая, самая здравая – это очень хорошо, что мама приезжает. Очень вовремя, главное. Близкий человек рядом – это же здорово. Особенно в такой момент. Мать – самый близкий человек. Ближе некуда. И хорошо, и спасибо ей...
   Закрыла окно, шагнула к дивану, села. И поплыл в голове предстоящий трудный разговор...
   – А знаешь, мам, у меня ведь беда.
   – Что такое, доченька, что случилось?
   – У меня онкология, мама. В понедельник в больницу ложусь на обследование. Потом операция, потом химия...
   – О, господи... Ну как же так, доченька... Ты меня просто убила сейчас... Как же так? Нет-нет, я этого просто не переживу, я не смогу...
   – Мама, возьми себя в руки. Не плачь, пожалуйста. Все будет хорошо, я справлюсь.
   – Нет, ты не понимаешь! Ты не понимаешь, как я за тебя волнуюсь! У меня сейчас сердце разорвется от горя! Я всю жизнь только и делаю, что переживаю за тебя, и вот, пожалуйста... Не было дня, чтоб я не думала о тебе... Нет, я не переживу этого, не переживу! Я умру от горя...
   Да, наверное, все именно так и будет. И залитое слезами мамино лицо, и тихий голос, и отчаянные глаза. И ее растущее изнутри раздражение, как защитная стена. И желание произнести сердито:
   – Мам, прекрати... Скажи мне еще – как ты посмела, дочь, я же волнуюсь... Как тебе не стыдно меня огорчать, я же так за тебя всегда переживала... Ну послушай себя, мама, в конце-то концов! Я – волнуюсь! Волнуюсь – я! Это же невыносимо, мам!
   Конечно, ничего такого она ей не скажет. Потому что мама не поймет, не услышит. Будет плакать, смотреть сладко-горестно. Ах, какое же у меня горе, мое горе горше всех, и даже дочь, бессердечная, не слышит моего горя...
   Ох уж этот знакомый с детства горбик собственной пристыженности! И сейчас дает о себе знать, вызывает стойкий, но молчаливый протест. И никуда от этого горбика не деться. Нет, Иван, ты не прав, не услышит она... Лучше уж так – терпеть, идти с горбиком дальше.
   И, словно в ответ, зазвучали в голове слова Ивана – нельзя терпеть! Надо разговаривать, надо ссориться, надо кричать в конце концов! Надо биться эмоциями! А бежать – это совсем не выход... Это усугубление, если хотите...
   Ожил на тумбочке, запел свою песню мобильник, и она бросилась на его зов благодарно. Тем более родное имя на дисплее высветилось – Антон...
   – Доброе утро, мам!
   – Доброе, сынок...
   – Мам, а в котором часу бабушкин поезд приходит, я вчера забыл спросить?
   – Вечером, в половине восьмого...
   – Ага, понял! Ну, ты не волнуйся, я встречу! Я сегодня коллоквиум по квантовой механике спихнул, мам!
   – Да ты что?! Молодец, поздравляю! Горжусь!
   – Ага... Ну, все, до вечера, мам!
   – До вечера, сынок!
   Села на диван, улыбаясь, зажав в горячих ладонях мобильник. Вот же... Вроде ничего особенного, короткий совсем диалог. И обычный вроде. Но... Но! Проклюнулась в этом диалоге, дала росток новая какая-то нотка, чистая, звонкая, замечательная! Нотка сыновнего к ней доверия. Такого вкусно счастливого, что голова кругом пошла...
   Значит, поверил. Поверил, что она его наконец услышала. Какое счастье – сын ей поверил...
   Нет, а как она ему раньше-то, господи! Ах, мол, я волнуюсь, когда тебя дома нет! Я – волнуюсь! Волнуюсь – я! И стыд-позор тебе за мои волнения, плохой ты сын! Конечно, плохой, если я – волнуюсь! Как говорится, с шашкой наголо, вперед и с песней, и с маминым флагом в руках – права, права была Лерка...
   Вот уж воистину – момент откровения. Господи, да что ж у нас получается... Сынок, значит, не побоялся до нее достучаться, а она... Ведь она же поняла, она услышала! Значит, и мама ее должна услышать, должна понять?
   Да, Иван прав. Они с мамой обе из породы людей – железобетонных отрицателей. Вся и разница в том, что она от маминого железобетона бегством спасалась... Так быстро бежала – чуть мимо своих детей галопом не пронеслась! И слава богу, что сами дети ее железобетон проломили... Теперь, стало быть, ее очередь своей маме помочь?
   Какой он умный, Иван. А главное – в самый трудный момент ей судьба этого Ивана подсунула! Явно ведь неспроста...
   Вот бы его с мамой познакомить! Сам бы на нее посмотрел... Хотя не получится, наверное, слишком уж мало времени остается. Да и зачем в таком случае это знакомство... Нет, ни к чему. Ну, вот заявится она с ним домой... Ну, представит – это, мол, Иван, а это моя мама, Александра Михайловна... И дальше что? Мама, конечно, улыбнется вежливо и тут же будто в себе замкнется, опустит взгляд, отойдет в сторону. Сядет где-нибудь в уголке, подожмет сухие губы, сложит ладонь в ладонь, как оперная певица, локотки плотно к бокам прижмет. И будет молчать, даже в разговор не вступит – клещами из нее слова не вытянешь. Но она-то знает, как обманчиво это молчание! На самом деле оно весьма и весьма чуткое, затаенное, любопытное молчание исподтишка... Такое любопытно внимательное, что...
   Вот, опять она! Еще и нет ничего, а уже к раздражению готова! И попробуй потом ответь на тихие мамины вопросы без раздражения!
   – Доченька... А он кто да кто, этот Иван? Где ты с ним познакомилась?
   – В кафе, мам.
   – В кафе? А что ты делала – в кафе?
   – Романсы я там пела!
   – Я же серьезно, доченька...
   – И я, мам, серьезно. Я вот уже несколько дней по вечерам пою романсы в кафе.
   – Ты? Зачем? Боже, какой ужас... У тебя что, денег нет?
   – Есть у меня деньги, мам. Это я просто так, ради удовольствия.
   – Но... Какие еще романсы? Разве ты умеешь... петь романсы?
   И обязательный ужас в глазах, приправленный материнским страданием. Позор, позор – дочь поет романсы в кафе... Какая низость, какой удар по материнскому самолюбию... Разве этому надо было всю материнскую жизнь посвятить, чтобы... И так далее, как говорится, по тексту. Словами не высказанное, но... Лучше бы уж словами. Любыми. Пусть даже самыми грубыми...
   Вдруг подумалось – а она ведь и впрямь не слышала, как ее дочь поет... Если, конечно, не считать того школьного вечера, давно, наверное, забытого. Странно, но ей тогда, еще в школе, казалось, что если мама узнает – отнимет у нее эту увлеченность. Потому что это ее собственная, личная увлеченность! Отнимет, как нечего делать – со всеми звенящими нотками аккордов и тембрами голоса, со всеми изюминками, с огромным куском вложенного в это занятие естества... И Вертинского тоже отнимет. И Алябьева. И потому надо беречь, беречь... Как скупой рыцарь бережет свое сокровище...
   Так, стоп. Ага, вот оно. Наверное, это и есть та самая точка отсчета, в которую надо вернуться. Надо маме спеть – вот оно что! Спеть, чтобы она услышала! И поверила – нельзя претендовать на душу и естество своего ребенка, нельзя туда лезть, как бы страстно этого ни хотелось!
   Подумала – и вздрогнула невольно, испугалась вдруг. А что, если Лерка с Антоном... Вдруг они тоже от нее что-нибудь... охраняют? Чтобы не лезла, не брала нахрапом? Да, вполне может быть... Познакомилась же Лерка со своим Герой в картинной галерее... Да и Антон, как ни зайдешь к нему в комнату, все время вздрагивает и закрывает картинку на мониторе...
   Ладно, пусть охраняют, что ж. Сама виновата. Теперь уж по факту надо принимать. Как говорит Иван – идти по параллельной дороге и тайно побрасывать соломки из-за кустов, чтобы не сильно расшиблись, если упадут. Да, нет никакой разницы – большие у родителей ошибки или маленькие... Все одно – дорога потом параллельной выходит.
   Вздохнула грустно, огляделась – так и не довела до конца начатую уборку. А главное – расхотелось уже. Да и бог с ней, с этой уборкой... Что за нервная суета в самом деле? Тоже – придумала себе доказательства... Доказательства – чего? Своей дочерней отчаянной самости? Или трусости, порождающей отвратительно стыдное раздражение? Вот второе – оно ближе к правде, пожалуй.
   Да, надо будет потом Ивану рассказать, как она сама с собой боролась. И как дорогу в исходную точку нашла. Теперь главное – по этой дороге пройти...
* * *
   Нежно прозвенел колокольчик над дверью кафе, шагнула из холода в тепло, улыбнулась восседающей за столиком администратора Филимоновой – привет, мол, я уже здесь. Та радостно затрепыхалась на своем стуле, махнула полной рукой, не отрывая телефонную трубку от уха. Потом вдруг пошевелила бровями, скосила глаза на трубку, затем опять уставилась на нее радостно-возбужденно:
   – Да, сегодня поет... Нет, простите, никак невозможно, все столики до воскресенья расписаны... Да я бы рада, но честное слово, никак не могу! Нет, ну как же в проходе постоите, здесь не концертный зал...
   Оторвав трубку от уха, Филимонова покрутила пальцем у виска, глянула на нее страдальчески, закатила глаза к потоку. Потом снова заговорила в трубку вежливо:
   – Поверьте, мне очень жаль вам отказывать... Что? Да, Анна. Анна Каминская. Ой, простите... По мужу она Лесникова. Да, да, Анна Лесникова. Ой, ну это вряд ли... Погодите, погодите секунду...
   Прижав трубку к объемной груди, спросила свистящим шепотом:
   – Аньк... Тут спрашивают, есть ли у тебя записи, на каком сайте искать... Чего ответить-то?
   – Хм... А ты скажи, что я нынче только на Бродвее выступаю, в «Карнеги-холл». Ну, иногда еще в парижской «Олимпии»... Все концерты вперед расписаны, не до записей, мол.
   Филимонова вздохнула, надломила укоризненно бровь, чуть дрогнула уголком рта. Снова прижав трубку к уху, проговорила вежливо:
   – К сожалению, ничем не могу вам помочь... Да, да, Анна Лесникова ее зовут. Альбом? Какой альбом? Нет, не знаю... Ищите, конечно. Кто ищет, тот всегда найдет...
   – Замучили, слушай! – с досадой бабахнула она трубкой в гнездо. – С самого утра звонят, звонят... Ну, Анька, наворотили мы с тобой дел! Народ-то на тебя валом валит!
   – А это что, плохо?
   – Да прям... Я за эти дни, считай, месячную выручку в карман огребла... Так что я твой должник, Анька. С меня причитается.
   – Да ладно... Ничего с тебя не причитается. Вот потусуюсь тут у тебя до воскресенья, и прости прощай, «Карнеги-холл» вместе с «Олимпией».
   – Слушай, Аньк... Я тут грешным делом подумала... А может тебе... Ну, это?..
   – Что, Кать?
   – Ну, бросить к чертовой матери все чиновничьи дела... Ведь не твое, Анька, не твое!
   – А что ты предлагаешь? К тебе сюда шансонеткой работать идти?
   – Ну да...
   – Рехнулась, Филимонова?
   – Да чего, чего я рехнулась-то! Я ж дело тебе предлагаю! Ну, хочешь, в долю возьму?
   – Ой, не смеши...
   – А я серьезно, Ань. Вот скажи – тебе же нравится романсы петь? Больше, чем над бумажками сидеть да цифирьки в них ковырять?
   – Ладно, Филимонова, прекрати. Ну что ты – какой дурацкий разговор затеяла!
   – Ничуть не дурацкий! Ну вот сама-то порассуждай, подумай... Мы ж с тобой бабы уже не молоденькие, ведь так?
   – Ну, допустим... И что?
   – А то! Можем мы хоть на излете своей бабской жизнедеятельности позволить себе то, чего душа просит? Именно то позволить, чего нам хочется, а не какому-нибудь говнюку-работодателю?
   – Ну, ты осторожнее на поворотах, Филимонова... Вообще-то моим работодателем государство считается...
   – Да ну и хай с ним, с государством! Государство – это ж тоже люди, каждый имеет право на счастье и свободу выбора! Давай, Аньк? А я тебе платить хорошо буду... Ну хочешь – пять тыщ за выход? Это ж если на дни помножить... Вот сколько тебе государство за твою чиновничью возню платит, а? Может, сравним-сопоставим?
   – Слушай, отстань, а? Ишь, разошлась...
   – А... Ну, в общем, я так и подумала... Гордынюшка-матушка не позволяет, да? Непрестижно в кафе у Филимоновой петь? В чиновничью контору ходить престижнее?
   – Да не в этом дело, Кать...
   – А в чем тогда дело?
   – Ни в чем. Скажи лучше – Сеня с Веней уже пришли?
   – Да пришли, пришли... Вон, в зале сидят, закусывают... А что?
   – Да мне с ними кое-что обговорить надо.
   – Ничего, успеешь еще. Что-то новенькое придумала, да?
   – Нет, не новенькое. Знаешь, я на пастернаковскую «Зимнюю ночь» хочу замахнуться.
   – Это которая «Мело, мело по всей земле во все пределы?»
   – Да. «Свеча горела на столе, свеча горела». Только не знаю, под силу ли мне...
   – Ну уж, чего сомневаться-то! Так споешь – Пугачева обзавидуется! Погоди, как там, сейчас вспомню... Что-то про скрещенья рук, скрещенья ног... А, вот!
   Сделав смешное умильное лицо, Филимонова закатила глаза к потолку, прогнусавила фальшиво, не попадая в ноты:

На озаренный потолок
Ложились тени...

   Не в силах больше вынести ее гнусавого измывательства над мелодией, она подхватила, запела звонко...
* * *
   И оглянулась пугливо в сторону зала, улыбнулась, вжав голову в плечи. Филимонова вздохнула:
   – Ой, здорово, Анька... Ну как у тебя это получается, не пойму... Споешь сегодня, ага?
   – Да, Кать, попробую. Только не сегодня, а в субботу.
   – А почему в субботу?
   Оп! Вздрогнула отчего-то, схватилась руками за щеки. И впрямь – чего это она про субботу ляпнула? Вот же – оговорочка...
   Неловко засуетилась, заторопилась в зал – к Сене с Веней. Тем более телефон на столе снова затрезвонил, пришлось Филимоновой трубку взять. Как вовремя он затрезвонил, ничего выдумывать относительно субботы не пришлось!
   Да, еще далеко до субботы... Надо еще как-то пятницу пережить...
* * *
   Шла потом после кафе домой – улыбалась. Надо же, до чего допелась, автографы стали просить! Совали в руки какие-то бумажки, открытки... Два раза даже на салфетках расписалась, умирая от стеснения, до дрожи в руках. Артистка, блин, выискалась...
   На улице шел снег, мотался белыми клубами в конусах фонарей. Скинула капюшон, подставила снежному ветру лицо – пусть освежит разгоряченные волнением щеки. Тают на лице снежинки – приятно... Или это не снежинки тают, а слезы бегут?
   Подняла голову к темному снежному небу, сняла перчатку, дотронулась пальцами до щеки. Точно, слезы. Вдохнула в себя воздух со всхлипом, задержала дыхание... Господи, как же хочется жить! Как хочется смотреть на снег, как хочется любить свою маму, понимать своих детей... Да просто петь романсы в конце концов... Как же все просто в этой жизни, в нормальной счастливой жизни! А я не умела, не знала раньше... Господи, как же хочется жить...
   И запела вдруг тихо, горько, проглатывая концы слов, будто слова молитвы проговаривала:

Свеча горела на столе.
Свеча горела...

   Какая-то женщина, проходя мимо, глянула на нее с удивлением, хмыкнула, покрутив головой. Даже пробормотала что-то невразумительное, вроде того: «Пить меньше надо». Наверное, она сейчас и впрямь на подвыпившую бабенку похожа...
   Около подъезда долго стряхивала с себя снег, собиралась с духом, прежде чем войти. Глянула вверх, на окна, – везде свет горит... Мама. Мама приехала.
   Прежде чем нажать на дверной звонок, надела на лицо радостную улыбку. И тут же поморщилась – фальшиво как-то. Нет уж, пусть будет лицо как лицо. Мокрое от снега, чуть заплаканное.
   Открыла дверь мама и сразу отступила в прихожую. В глазах – ожидание и тихая властная настороженность. Да, мол, приехала, имею право...
   Боже, как она постарела, голова седая совсем. И поза эта знакомая, ее излюбленная – ладонь в ладонь, как у оперной артистки. И губы сжаты в сухую полоску...
   – Здравствуй, мам... Как хорошо, что ты приехала...
   Шагнула к ней, прихватила субтильные плечики, звонко поцеловала в щеку.
   – А на улице такая метель поднялась! Пока шла, все лицо исхлестало. Сделаешь мне чаю, мам? Тебя Антошка покормил с дороги?
   – Да, доченька... То есть нет... Да он сразу убежал куда-то, я и не стала одна ужинать, решила тебя дождаться...
   – Ну вот и славно! Пойдем на кухню! Ты ужинать будешь, а я с тобой посижу, чаю попью! Страсть как горячего чаю хочется!
   – Пойдем, дочка...
   – Ой, мам, я так рада! – снова приобняла она ее за плечи, чувствуя, как истаивает потихоньку мамино испуганное недоумение. – Правда, рада...
   Она старалась, конечно, чего уж греха таить. Но, странное дело, старание выходило вовсе не натужным, а вполне искренним, родом оттуда – из только что пролитых слез, из песни-молитвы, из белой вьюги, из бог весть чего еще... И мама вдруг улыбнулась – уже без прежней настороженности, радостно распахнув блеклые голубые глаза:
   – Ой, Анечка, я же твое любимое варенье привезла, из жимолости с крыжовником! Помнишь, как я тебя в детстве этими словами букву «ж» выговаривать учила? «Скажи: жимолость с крыжовником!»
   – Да, помню... Жимолость с крыжовником... Да, да...
   – А ты откуда так поздно, Анечка? Антоша мне про какое-то кафе все толковал, я не поняла... Говорит, будто ты там романсы поешь... Ерунда, одним словом! Нашел, чем над бабушкой подшутить! Ты на работе, наверное, задержалась, да, Анечка?
   Так. Вот оно. Главное – не испугаться сейчас, преодолеть ее потенциальный ужас в глазах от услышанной правды. Позор, позор – дочь поет романсы в кафе... Какая низость, какой удар... Что там еще по тексту? Ах да – разве этому надо было всю материнскую жизнь посвятить... Вот она, та самая точка отсчета, в которую она давеча так лихо собиралась вернуться!
   – Мам, Антон тебе правду сказал. Я действительно сегодня романсы пела. В кафе. И мне это занятие очень понравилось, мам! Я делала это с огромным удовольствием, представляешь? У меня даже автографы просили... Ой, а хочешь, я тебе спою? Погоди, где-то гитара была на антресолях... Ой, а я не помню, где...
   Вскочила со стула, чуть не уронив на пол чашку с чаем, и вдруг обмякла, тихо опустилась обратно. Подняла голову, глянула маме в лицо...
   Нет, вовсе не было на нем выражения ужаса. Другое что-то было, будто нахлынувшее вдруг мучительное воспоминание...
   – А знаешь, Ань... Твоя бабка, моя мать, тоже в молодости романсы пела... Она очень красивая была, мать-то. Помню, как возьмет гитару, как рассыплет смоляные кудри по плечам, как запоет: «Нет, не люблю я вас...» И прямо мороз по коже...
   – Правда? Надо же... Значит, я в бабушку пошла? А почему ты мне о ней никогда не рассказывала?
   – Да так... Чего рассказывать-то? Ты ее и не застала... Когда родилась, она уж лет пять как померла...
   – Расскажи, мам! Хоть сейчас расскажи, интересно же!
   – Нет, дочка.
   – Ну почему?
   – Не знаю. Не могу. Трудно...
   Что-то вдруг услышалось ей в мамином голосе – похожее на слезное дрожание. И еще – боль. Неизбывная, как ноющая от перемены погоды старая травма. И лицо вдруг у нее сделалось такое... Бледное, сухое, как траченный временем бумажный лист.
   – А ты все-таки расскажи, мам... Это мне нужно. Понимаешь – мне. И тебе тоже.
   – Ну что ж, если нужно... Погоди, сейчас только с духом соберусь. Налей-ка мне водички, Анечка.
   Вскочила, сунулась к холодильнику, схватила бутылку с минеральной водой, наполнила стакан, осторожно поставила перед ней.
   – Да, она красивой в молодости была... Ты, Анечка, очень на нее похожа. И лицо, и эта манера шею вытягивать, и даже улыбаешься, как она... Я до сих пор не понимаю, отчего у нее семейная жизнь не сложилась. Наверное, оттого и не сложилась, что слишком красивая была, много вокруг нее крутилось всяких... И меня, горемычную, неизвестно от кого прижила... Я отца своего и не знала никогда. Помню только из детства – гитару да романсы ее эти... И гостей всегда в доме много...
   Она замолчала, жадно припав к стакану с водой, сухое горло задвигалось нервно, рывками. Выпив все до дна, вздохнула коротким всхлипом, отерла дрожащей ладонью рот.
   – Ну вот... Теперь уже легче говорить... Я ведь любила ее сильно, без ума любила. Она поет, помню, а я в лица гостей смотрю, вся ревностью извожусь... Мы тогда с ней в небольшом поселке жили, при леспромхозе. Она буфетчицей в столовой работала, меня дома с нянькой-старухой оставляла, пока маленькая была. Помню, жду ее с работы, жду, ни есть, ни пить не могу... Да только не всегда она домой-то приходила. А я так и не спала всю ночь, плакала в окошко на луну... Все мне казалось, что ее обидеть могут там, в ночной темноте. Завою в голос, а нянька шикнет на меня злобно – спи, мол, никуда не денется твоя мать, у нее свои дела, молодые! Я замолчу, уткнусь лицом в подушку, трясусь вся...
   – Мам, а она? Она тебя не любила разве? Она тяготилась тобой, да?
   – Ну, не то чтобы уж совсем тяготилась... Нет, этого не было. Так, приласкает походя, на няньку-старуху накричит, если вдруг непорядок какой обнаружит... Нянька местом-то дорожила, она ей хорошо платила, да и продуктами из буфета прикармливала. Года-то тяжелые были, послевоенные. Нет, не скажу, чтобы я уж совсем ей в тягость была. Нет, тут другое...
   Она снова замолчала, повертела в ладонях пустой стакан. Потом подняла на нее глаза, улыбнулась. И продолжила тихо, почти монотонно:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация