А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Знак Нефертити" (страница 14)


Она все в жизни потеряла!..

   Хорошо, что Ивана в кафе нет. А то бы, наверное, посмеялся над ее слезливой сентиментальностью. Сказал бы – себя жалеете, Анна... Вместо того, чтобы в изначальную точку греха двигаться – себя жалеете... И был бы прав. Жалость к себе – тот же уголек в топку бегущего на всей скорости поезда. Да, легко это все понимать, но так нелегко потянуть на себя рычаг тормоза!
   Он встретил ее после кафе, как и обещал. Правда, припоздал немного. Вышла на крыльцо, а его нет... Даже растерялась поначалу. И, что греха таить, огорчилась. Стояла, оглядывалась, переминалась с ноги на ногу, как неприкаянная барышня, пока в свете фонаря не нарисовался знакомый силуэт.
   – Простите, Анна, немного не рассчитал. Давно ждете?
   – Да я и не собиралась ждать, бог с вами. Я только что вышла.
   – Ну, вот и славно. Идемте. И возьмите меня под руку, а то опять поскользнетесь.
   Молча вышли на освещенную улицу, она глянула в его усталое лицо. Боже, какая сосредоточенность. Идет и думает о чем-то своем, не имеющем к ней никакого отношения. Ушел в себя, и поминай, как звали. Зачем тогда провожать пошел? Не больно-то и хотелось...
   – Вы, наверное, очень устали, Иван?
   – Что? А, да, устал... Но это неважно.
   И снова молчит, думает о чем-то своем. Так и до дома будут идти молча, что ли? Ладно, придется самой его тормошить...
   – Так все-таки... Зачем вы со мной возитесь, Иван?
   – Что?
   Повернул к ней голову, глянул с удивлением. Под соусом этого удивления и вопрос прозвучал как посыл к некоторому с ее стороны кокетству. Фу, даже кровь к щекам прилила, так неловко стало.
   – Утром, когда уходили, Иван, вы обещали... – начала вдруг пояснять неловко.
   – Что я обещал?
   – Да очнитесь, Иван! Вы мне обещали вечером на этот вопрос ответить! А сами идете и молчите! Я вас не обязывала меня провожать, между прочим! Вы сами напросились!
   – Ах да, конечно! Простите, Анна. Я все еще от работы не могу отойти, весь день за компьютером провел, заказную статью сочинял.
   – Вы журналист?
   – Нет, что вы, бог обнес...
   – А что за статья?
   – Да это так, для одного дела нужно было.
   – Понятно. Не хотите говорить, не надо. Я не любопытная. И все-таки зачем вы со мной возитесь? Надеюсь, это не эпизод неких психологических исследований?
   – А что, я похож на психолога?
   – Нет, не похожи. Хотя... Да кто вас разберет! Может, вы диссертацию пишете? Выискиваете всякие занятные прецеденты, исследуете... А что, бывает! Я недавно, например, фильм с таким сюжетом видела! И меня вот тоже вывели на откровенность... Зачем? Есть же у вас какая-то цель?
   – Хм... Хм! У вас слишком сильно развито воображение, Анна. То я маньяк, то психолог-экспериментатор... Вы уж определитесь как-нибудь.
   – И все-таки... Вы не ответили.
   – Да уж, окрутило нас всех трудное время настороженностью. За обыкновенным добрым посылом уже черт знает что разглядеть пытаемся...
   – Значит, у вас ко мне просто добрый посыл?
   – Ну да. А что в этом такого? На любого человека может в одночасье накатить благое желание – просто помочь другому человеку. Да и вообще... – поднял он глаза к небу, – может, и мне зачтется когда-нибудь... Так сказать, авансом за земные грехи...
   – А у вас что, много грехов?
   – Много, Анна. Много. Вот вы утром про себя сказали – моральный урод, мать не люблю. А я про себя могу сказать, что я еще более весомый моральный урод... Только я урод кающийся, а вы еще нет.
   Она вдруг немного струсила – слишком уж горестно-серьезно у него все это прозвучало, без привычной легкой насмешливости. Даже растерялась как-то. И ничего лучшего не нашла, как проговорить неуклюже:
   – А вы расскажите, Иван... Возьмите да расскажите... Как вы мне утром советовали – облачайте свои грешные думы в слова, не стесняйтесь.
   – А вам интересно?
   – Ну я же про себя рассказала! Думаете, мне легко было?
   – Ну да. Что ж, раз пошла такая пьянка... Ладно, попробую. Может, и вы из моего рассказа что-нибудь для себя возьмете. Вы не очень замерзли?
   – Нет. Совсем нет.
   Он повел плечами, вздохнул, будто собираясь с духом. Она глянула на него сбоку – ни следа от прежней легкой иронии на лице не осталось. Весь словно собрался, сосредоточился тяжело...
   – Знаете, я по молодости очень был самолюбивый мужик, амбициозный. Такие планы наполеоновские на жизнь строил – сейчас вспоминать смешно... После института с чиновничьей карьерой потрепыхался, потом, как все шибко амбициозные, в бизнес ушел. Хотелось всего много и сразу – власти, денег... Чего там еще... Ну, в общем, не в этом суть. А суть в том, что я на этом грешном пути трех женщин предал. Трех жен. И четверых детей от этих трех жен. Уходил в один день, не задумываясь, оставлял после себя выжженное поле. И никогда на это поле не возвращался. Что там взросло – мне и дела не было... Уф-ф, как трудно все это проговаривать, даже самому уши режет...
   – Да уж... Трудно, я понимаю.
   – Да ничего вы не понимаете, Анна. И вообще – лучше пока не говорите ничего. Слушайте лучше. Так вот... Вынесло меня с бизнесом в Чехию – мы с партнером там недвижимостью занимались. И деньги у меня были, и дом хороший под Прагой, и молоденькая профурсетка под боком. И ни о чем я не задумывался, прожигал жизнь на европейских просторах, пока в жуткую аварию не попал... Две недели в коме провалялся, врачи говорили, никаких шансов у меня к жизни вернуться не было.
   – Ничего себе... Но вернулись, выходит?
   – Да, как видите. Знаете, Аня, мне иногда кажется, что я до сих пор так и живу, в коме... Будто даже помню свое состояние... А впрочем, не об этом сейчас. Очнулся, помню, в реанимации, еще глаза не открыл... И вдруг понял – один я. Один как перст. Никого со мной рядом нет.
   – А эта... Подружка ваша?
   – Да что – подружка... Она даже ни разу в клинике не появилась. Исчезла в неизвестном направлении. Говорят, в Амстердаме ее потом где-то видели... Ну, да бог с ней. Я ж понимал, с кем дело имею. А самое странное, что мне свое понимание ужасно нравилось. Вот и ткнули меня носом в мое понимание. Хорошо ткнули. И начались мои окаянные дни...
   – Что, трудно реабилитация проходила?
   – Нет. Не трудно. Да и не в этом дело. Понимаете, я другим из комы вышел... Совсем другим человеком. Однажды, например, ночью проснулся, и показалось вдруг, что рядом со мной, в больничной палате, все мои бывшие жены собрались... Лежу и думаю – а я ведь боюсь их! Даже глаза боюсь открыть, спящим притворяюсь!
   – И что? Они и впрямь там были?
   – Кто?
   – Да жены ваши!
   – Нет, конечно. Откуда? Что вы, Ань...
   – Ну мало ли... Вдруг узнали о вашем несчастьи и приехали?
   – Нет. Никого в палате, конечно, не было. А мне все казалось – дети мои тоже там, обступили кровать и стоят, смотрят... Все мои четверо детей, мал мала меньше. Я замер, лежу... А потом вдруг соображаю – чего ж они мал мала меньше-то... Они ж большие должны быть, последнюю годовалую дочку я пятнадцать лет как оставил... Открыл глаза – никого, только аппарат искусственной вентиляции легких попискивает. Тут меня по сбитым мозгам и шибануло – а ведь они где-то есть, дети мои... Взрослые уже, родного отца или забывшие, или презирающие до глубины души. Пытался их лица представить – и не смог... И понял вдруг – все, жизнь прошла. Если их лица не вспомню – точно умру. И заплакал... Нет, не от страха умереть, не подумайте. Страстно хотелось в исходную точку вернуться, в первое свое предательство. Понимал, что это утопия, что не простят мне, и все равно хотелось... И еще вдруг понял – неспроста меня судьба в эту аварию сунула и живым оставила, шанс дала. Хоть и хрупкий, но шанс.
   Он замолчал, снова поежился, будто хотел сбросить с себя что-то. Чувствовалось, как трудно дается ему это признание – у нее и самой мороз по спине пробежал.
   – В общем, оправился я кое-как. Вышел из больницы, предложил компаньону выкупить у меня долю в бизнесе. Он отговаривал, конечно... А только назад мне ходу не было. Вот, вернулся сюда, в этот город... К исходным, так сказать, точкам...
   – И что? – тихо спросила она, не в силах выносить его молчания.
   – Да ничего. Все предсказуемо, в общем. Никто из моих детей не захотел меня знать. Я уж не говорю про жен...
   – А что с ними стало, с женами?
   – Первая умерла, вторая замуж вышла, третья от горя спилась. Двое сыновей уже взрослые, одна дочка – студентка, еще одна школу заканчивает. Да, я всех разыскал, предстал перед ними – этакий раскаявшийся блудный папаша. А на что я рассчитывал – все правильно в конечном счете... Тут уж хоть святым родителем стань, и кайся, и клянись – ничего не поможет. Какая обида с детства в ребенка вложена, с той он по жизни и пойдет. А самое противное – будет свою жизнь вокруг этой обиды и строить. И не всегда правильно, часто совсем уж кособоко. Обида на родителей – это ж вещь такая, почва для всяких комплексов... Идет ребенок своей дорогой, хоть и кривоватой, а тебя все равно на нее не пустит. И уже не сделаешь ничего, не поможешь. Все видишь, а не поможешь, вот что самое страшное! Можно только по параллельной идти, крадучись за кустами да исподтишка наблюдая... И все время быть наготове, чтоб из-за кустов незаметно выскочить да соломки подстелить, если ребенок на своей дороге споткнулся. Что, в общем, я и делаю...
   – Соломку подстилаете, что ли?
   – Ну да. Как могу. У старшего сына вон трое детей, еще и бизнес трещину дал. У него как-то сразу все плохо пошло... Нет особой жилки в характере, понятно, без отца рос. А я отслеживаю, пытаюсь тайно ему помочь... Статью рекламную организовал, проплатил издание, еще и писал сам эту статью целый день. Писатель, блин... А завтра в Прагу хочу слетать, аферу одну с деньгами провести... То есть аферу наоборот. Уже договорился с одной конторой, что они мои деньги в качестве гранта ему на счет перечислят... И дочь тоже думает, что она на бюджетной основе в университете учится... А на самом деле с деканом о тайных взносах договариваться пришлось. В общем, так обстоят мои дела, Анна. Работаю Робин Гудом для своих детей, крадусь за кустами. И поверьте – это не им надо. Это мне самому надо, это я сам себе такую работу над ошибками придумал.
   – Как грустно... И что, ни один из четверых так и не захотел с вами общаться?
   – Старшие – ни один. А с младшей дочкой вроде бы ничего, наладил контакт. Но опять же тайком от ее деда и бабки. Они ее с десяти лет воспитывают, опеку оформили. Мать-то ее окончательно спилась... Они говорят – из-за меня. Когда я ее бросил, она долго в больнице лежала, у нее нервный срыв был. А потом... Нет, я понимаю, конечно, ее родителей. Да и с себя вины не снимаю. А внучке они просто запретили со мной видеться. Но у нее, знаете, характер такой... Чем больше запрещают, тем больше хочется сделать наоборот. Так что, считайте, повезло... Она уже паспорт получила, сама может решать, с кем ей жить. Такие вот дела, Анна. Слушайте меня и не совершайте подобных ошибок...
   – Ну уж! Я, допустим, своих детей не бросала!
   – Да не в этом, по сути, дело! Дело в тех же обидах... И нет разницы, большие они или маленькие, хрен редьки не слаще. Детские обиды – они и есть детские обиды. Не осознаете своих ошибок вовремя, тоже придется – по параллельной... Ведь ваша мама тоже идет по параллельной дороге, разве не так? Вы к себе ее и близко не подпускаете?
   – Нет. Она не по параллельной. Она все норовит рядом со мной, по моей дороге идти. Она силой на нее встать пытается.
   – Да. Вы ее сталкиваете, а она все пытается...
   – Ну, в общем... Да, так...
   – А в итоге получается мука. Не сталкивайте ее, Анна. Пусть идет. Пусть далеко сзади вас, но идет. Не все умеют вот так – из-за кустов соломку подстилать. Для этого горького осознания особые силы нужны.
   – Да мне и не надо соломки...
   – Не зарекайтесь, Анна. Жизнь длинная, на ее поворотах всякие неожиданности случаются.
   – Ну, это да... Неожиданности – это да, тут я с вами согласна. А когда вы, говорите, уезжаете?
   – Завтра утром у меня самолет... А прилечу я в субботу и обязательно приду в кафе, послушать ваши романсы. Вы замечательно поете, Анна...
   – Спасибо.
   – Ну, вот мы и пришли... Смотрите, в ваших окнах свет горит.
   – Да, Антошка уже дома, слава богу... Спасибо, что проводили.
   – Это вам – спасибо.
   – А мне – за что?
   – Что выслушали... Такой вот у нас сегодня взаимный сеанс психоанализа получился.
   – Ну, я-то вам ничем не помогла!
   – Почему же, помогли... Вы очень хорошо умеете слушать. Да и помощь мне уже не особо нужна. Я уж как-нибудь – сам... Это вы еще в начале пути. Идите, Анна, вас сын ждет. И я пойду. Рассказал вам свою историю – как вагон с цементом разгрузил. Тяжело... Одному побыть хочется.
   – Да, Иван. Конечно, идите. До свидания.
   – До свидания. Я приду в субботу. До встречи, Анна.
   Повернулся – быстро пошел прочь. Будто сбежал. Она открыла дверь подъезда, медленно начала подниматься по ступеням. Надо же, какая тяжелая исповедь... Теперь понятно, отчего у него такие глаза – пронзительно грустные. А раньше, наверное, были хитрые, а не пронзительные. Нет, не простой у него взгляд... Взгляд бабника, вот оно что... Бывшего бабника...
   Антон уже ждал ее в проеме открытой двери, глянул в лицо со странным любопытством. Чего это он? Ах да... Наверное, в окно смотрел, видел Ивана...
   – Мам, кто это? Что за мужик с тобой был?
   – Да так... Знакомый один. Просто до дома после кафе проводил. А что, нельзя?
   – Да почему? Пожалуйста... Я даже шел за вами немного... Хотел подойти, да потом подумал – чего я тебя буду смущать. Обогнал в переулке, ты даже не заметила...
   – Не поняла... Откуда ты за нами шел?
   – Так я же был в кафе, мам!
   – Правда?
   – Ну да... Я ж еще вчера тебе сказал – приду обязательно... А ты так пела, слушай! Нет, правда, классно! У тетки, что со мной за столом сидела, даже тушь с ресниц потекла... А я ей говорю – это моя мама! Ну, она тогда вообще залепетала что-то про твой голос, про талант... Нет, правда здорово, мам!
   – Значит, ты мной гордился, сынок?
   – А то! Сидел и думал – вот если б ты всегда такая была...
   – Какая?
   – Ну... Не знаю... Скажу не так – опять обидишься...
   – Не обижусь, Антон. Давай, говори прямо – какая я обычно бываю? Грубая, да? Нервная? Раздраженная? Слишком требовательная? Ты часто на меня обижаешься, да?
   – Да нет, мам, не то... Подумаешь – грубость и раздражение, это не страшно, это всегда понять можно. Тут дело в другом...
   – Ну, что ты замолчал, сынок? Говори... Говори все как есть... Я не обижусь, честное слово.
   – Ну... Ты всегда будто чем-то напугана, мам. Будто все время от меня какой-то гадости ждешь. То локти мои на сгибах проверяешь, то сумку мою вынюхиваешь, то в институт звонишь... Я же знаю, что ты в институт звонишь, мам. Проверяешь. То есть заранее мне не веришь, авансом гадости ждешь.
   – Но... Я действительно за тебя волнуюсь, сынок...
   – Да я понимаю! Но уж очень оскорбительно ты волнуешься. У тебя при этом такой посыл... Сразу по самолюбию бьет. Словно я только и делаю, что одни неприятности тебе приношу... Одним только в жизни присутствием... Все силы у тебя отнимаю.
   – Нет, это не так, сынок! Да как тебе в голову такое пришло!
   – Да так, мам, так. Ты все время боишься и волнуешься. И чем больше боишься, тем больше себя заводишь. Как будто я сделаю шаг и сорвусь в пропасть, а на самом деле нет никакой пропасти... Знаешь, мне даже перед пацанами неловко бывает, когда мы сидим в клубаке, а ты названиваешь через каждые двадцать минут...
   – Да, я понимаю, сынок... Но я не могу, не могу... Ты прав – я все время боюсь за тебя!
   – А я не могу, когда ты боишься. Я перед твоим страхом немею, себя теряю, вялым дерьмом становлюсь. А человек не может себя дерьмом каждые двадцать минут чувствовать... И все время виноватым – неизвестно за что. Ну вот скажи, чего ты боишься? У меня все вроде нормально, учусь, не ворую, не выпиваю, не курю даже... А клубаки... Да что – клубаки! Ну, принято в нашей тусовке так – иногда в клубаки ночами залазить! Это нормальная жизнь, мам, не лучше и не хуже, чем у других! Знаешь, как тяжело жить с чувством, что кто-то из-за тебя страдает? А ты все время страдаешь, мам... И говоришь, говоришь об этом...
   Он еще что-то говорил – горячо, торопливо, блестя глазами. Она уже не слышала. То есть услышала главное наконец. Будто тяжелый нарыв внутри лопнул – вроде и больно, но знаешь, что заживет в конце концов. Да, а Иван-то прав – нет разницы, большие у ребенка обиды иль маленькие, хрен редьки не слаще... И ошибки родительские тоже без разницы – большие иль маленькие. Никто не определит эту грань – у каждого ребенка свое восприятие грани... Почему, почему она раньше таких простых вещей не понимала? Обидно. До слез обидно. Жаль.
   – Ну вот... – осекся на полуслове Антон, заметив ее слезы. – Я ж говорил, обидишься, не поймешь...
   – Нет, сынок, я все поняла. И услышала. Честное слово, услышала. Все будет хорошо, сынок...
   – А чего тогда плачешь?
   – А ты не обращай внимания, это хорошие слезы, честные. Правда, сынок.
   И улыбнулась дрожащими губами, вытерла нос ладонью, всхлипнула напоследок.
   – Еще в кафе придешь меня послушать? Я ведь только до воскресенья...
   – А почему до воскресенья? А, ну да, ты ж говорила, в больницу ляжешь... Но ведь это ненадолго, мам? В больницу-то?
   – Поживем – увидим... Пока не знаю, сынок. Ну, иди спать, поздно уже, тебе вставать рано. И не забудь – завтра вечером надо бабушку на вокзале встретить! Ты обещал, помнишь?
   – Да, конечно. Конечно, я помню, мам...
* * *
   Утром проснулась от странного ощущения – то ли волнения, то ли тревоги. Конкретного имени волнению-тревоге не было, просто бултыхалось в организме что-то давно забытое, похожее на пресловутых «бабочек в животе», как теперь принято говорить. Надо же – выразился какой-то умник про этих «бабочек», и пошло-поехало, подхватили! Вот и у нее мыслишки свернули на этих бабочек... Откуда им в ее животе взяться-то? Не от Ивана же прилетели, неприкаянного отца и грустного бабника... Еще чего...
   И все-таки улыбнулась. И потянулась всем телом, прислушиваясь к себе. А что – пусть летают... Сегодня у нас что, четверг? До понедельника четыре дня осталось – вот пусть и полетают четыре дня...
   Глупо, конечно. Иван – это не та история, не для «бабочек». И хорошо, что не та. И вообще – надо вставать, готовиться к маминому приезду. В квартире порядок навести, с едой что-то сообразить...
   Она всегда особенно тщательно убирала квартиру к маминому приезду. И готовила вкусную еду. И набивала холодильник продуктами. Бог его знает, почему. Будто сама себя готовила к некоему отчету по правильному ведению домашнего хозяйства. Ох, это проклятое, въевшееся в кровь чувство предъявления доказательства – посмотри, мол, как у меня все хорошо и распрекрасно, и не нужно исходить обо мне тревожно-трагическим беспокойством... И помощь твоя мне без надобности, как и само присутствие...
   Вот и сейчас – рьяно принялась за уборку. Протерла от пыли мебель, залезла с тряпкой во все уголки, даже стремянку с балкона притащила, чтобы до люстры добраться. Да, а потом окна, окна надо помыть... И духовку на кухне... И в шкафах все перебрать, навести идеальный порядок...
   Мысли привычно бежали вперед, злобно толкая одна другую. Да, я такая, давно уже самостоятельная. Да, я в тревоге-заботе не нуждаюсь. Да, я сама мать, в конце концов. Да, я сама... Я мать...
   Неловко взмахнула рукой, чуть качнувшись на стремянке, будто кто-то невидимый толкнул в плечо. Остановись, мол, ишь, разбежалась. Посмотри – у тебя невидимый флаг в руке... Мамин – флаг...
   И тело вдруг обмякло, расслабилось. Села на стремянке, теребя тряпку в руках. И впрямь – чего это... Она ж не хотела... Она ж хотела попробовать... Как там Иван говорил – нужно повернуться к проблеме лицом, перестать от нее бежать. А она сейчас бежит, бежит, запыхавшись. По привычке бежит. А надо пытаться пробовать идти обратно, туда, в изначальную точку... В детство, к маме...
   Ой, нет, лучше не надо – в детство. Лучше здесь и сейчас. Так, нужно с чего-то начать...
   Осторожно спустившись со стремянки, медленно подошла к окну, распахнула створку, подставила разгоряченное лицо ворвавшейся в комнату холодной струе воздуха. Вот так, охладись немного, бегунья. Так и до финиша добежишь, и упадешь замертво. В буквальном смысле замертво.
   И побежала по коже слезная изморозь страха, и привычно кинулось в голову – соберись, Анька, тряпка! Потом, потом будешь плакать, себя жалеть. А сейчас перебороть себя надо, остановиться под ужасающий скрип тормозов. Давай, ты можешь, Анька.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация