А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Знак Нефертити" (страница 13)

   Все. Перестала трубка звонить. От напряжения даже слезы высохли, можно вздохнуть свободно. О боже... Снова! Да что ж это такое, непонятно, что ли – дома ее нет! Ну, если это ты, Козлов... Погоди, сейчас я тебе отвечу... Так отвечу, вмиг твои детские ладошки вспотеют! А может, это и не Козлов... С чего она вообще взяла, что это Козлов...
   Издала горлом почти мужской кхэкающий звук, освобождаясь от слезной накипи. Протянула руку, нажала на кнопку соединения:
   – Да! Слушаю!
   – Здравствуйте, Анна... Вы всегда с утра таким ефрейторским голосом отвечаете?
   Опа... Именно этот голос она меньше всего ожидала услышать. Вернее, вообще не ожидала. Откуда он взялся, да еще с утра?
   – Доброе утро, Иван. Какими судьбами вы в моем телефоне?
   – А что, удивил?
   – Не то слово.
   – Ну, я так и подумал, что вы должны вроде как удивиться. А на самом деле – ничего особенного. Сейчас позвонил в кафе, и ваша подруга душевно продиктовала мне ваш домашний номер. Хорошая у вас подруга, должен отметить. Правда, немного странная... Домашний номер продиктовала, а сотовый – ни в какую... Еще и допрос устроила, зачем это мне ваш номер понадобился! Пришлось на ходу придумать, что я хочу вам корзину цветов отправить в благодарность за ваше пение.
   – Да уж... Филимонова, она такая. А что, собственно, вы хотели, Иван? Узнать мой адрес, чтобы курьер корзину цветов доставил?
   – Нет, зачем... Я и так знаю, где вы живете.
   – Ну... А тогда чего вы хотите?
   – То есть зачем звоню?
   – Ну да...
   – Если честно, и сам не знаю. Встал с утра, и вдруг потянуло.
   – В каком смысле – потянуло? Не пугайте меня, Иван...
   – Да нет, это не то... То есть не в тривиальном смысле... Мне вчера показалось, вам помощь нужна, Анна. Причем срочная. Никак не могу от этого чувства отделаться.
   – А вы что, Бэтмен? Или, может, святой Николай Угодник? Что-то я внешних признаков вечером не заметила!
   – Ну да, ну да. Зато я по голосу слышу, что вы только что плакали. И очень сильно плакали. Ведь так?
   – А это уже мое личное дело, Иван, и вас не касается. Хочу – по утрам смеюсь, хочу – слезы лью.
   – А тот факт, что я, например, замерз и очень чаю хочу, вас касается? В ваше хотение по утрам жалость к замерзшему человеку хоть краешком вписывается?
   – Не поняла... То есть как – замерзли? Где вы замерзли?
   – У вашего подъезда, где...
   – Зачем?!
   – Что – зачем? Замерз – зачем? Да черт его знает, холодно...
   – Иван, вы сумасшедший? С чего вы решили...
   – Да вот, решил. Подумал – чего вечера ждать? А вдруг с помощью опоздаю?
   – Да не нужно мне никакой помощи! С чего вы взяли?
   – С чего взял? Да хотя бы по интонации вашего гневного вопроса. И вообще... Вы долго меня на морозе держать собираетесь? Что я вам плохого сделал?
   Вдохнув, она совсем было собралась отправить его куда подальше, а на выдохе вдруг произнесла неожиданно для себя:
   – Ладно уж, заходите... Пятый этаж, квартира сорок четыре. Ах, да... Код домофона – тридцать пятьдесят шесть...
   Нажав на кнопку отбоя, положила на стол трубку, вздохнула, опустив плечи. Надо бы пойти, переодеться... А впрочем – ладно. И так, в халате, сойдет. В конце концов, она его в гости не приглашала... Да, и причесываться тоже не будет, вот! Кто он ей, по сути? Вообще – никто...
   Так и просидела за столом в ожидании дверного звонка. Только усмехнулась грустно – надо же, до чего докатилась... Первому встречному – давай, заходи... А вдруг он и правда маньяк?
   Дверной звонок влился в кухню довольно нахально, длинной сплошной трелью. Так он звенит, если палец от кнопки не отрывать. Антошка всегда так делает, если ключи забывает... Но то – Антошка, а ты – что за ком с горы, чтобы подобное нахальство себе позволять?
   Усмехнулась, жестко провела ладонями по лицу вверх-вниз. Что ж, иди, открывай, Бэтмен к тебе прилетел – в черном плаще с кровавым подбоем... Ты ж заказывала, просила о помощи! Вот, получай.
   Медленно встала со стула, протянула руку к кнопке чайника – пусть пока закипает. Так же не торопясь поплыла в прихожую, на ходу оправляя халат и потуже затягивая поясок на талии. А халат-то красивый, дорогой... В прошлом году из турецкого отпуска привезенный. А впрочем, неважно. Решила же – наплевать, что он там о ней вообразит-подумает...
   Ввалился по-свойски в прихожую, вжикнул молнией на куртке, огляделся, куда бы ее пристроить.
   – Вон туда, в шкаф... – подсказала равнодушно, поведя подбородком. – Там плечики есть... Обувь можете не снимать, если хотите. Вы ж ненадолго, только чаю попить. Проходите на кухню, я чайник уже включила.
   – А кофе есть? Мне лучше кофе. И желательно не растворимый, а настоящий, терпеть не могу суррогатов. Без сахара, но с лимоном. Если нет лимона, можно с молоком.
   Ух ты, сколько заказов, надо же! А телячью грудинку, запеченную с ананасом, тебе не подать?
   – Хорошо, я сварю. Но предупреждаю – бутерброда к кофе не будет. Я вчера не успела в магазин заскочить. Вот, есть только гренки... Хотя они с той стороны подгорели...
   – Ну и отлично. Обожаю подгоревшие с одной стороны гренки. Особенно если с правой стороны подгорели.
   Надо же, он еще и шутит... И вообще – нахал! Сначала на чай напросился, а теперь кофе ему подавай! Впрочем, кофе – это хорошо... Сама еще не успела свою утреннюю порцию выхлестать...
   Пока она варила кофе сразу в двух турках, гость сидел, скромно помалкивал. Сделав первый глоток, закрыл глаза, улыбнулся блаженно:
   – Молодец, умеете...
   – Ага. Спасибо, что похвалили.
   – Да пожалуйста. Рад стараться.
   Ишь, какая у них пикировка затеялась. Она вроде как язвит насмешливо, а он отвечает так же. Ну, поязвили, понасмешничали, а дальше-то что? Гость кофе попьет, гренки схрумкает и уйдет восвояси? Странный какой-то – зачем с утра заявился... Дома, что ль, не мог кофе попить? Еще и Филимонову с утра с ее номером телефона донимал... Это вот и есть, что ли, помощь и опора, свыше посланная? Или, наоборот, очередное издевательство?
   Сев со своей чашкой за стол напротив него, проговорила зачем-то:
   – Простите мне мой домашний вид, Иван. Я с утра гостей не ждала, сами понимаете.
   Ничего не ответил, только мотнул головой, как усталый конь, – понимаю, мол. Откусил гренок, разжевал, глянул своими пронзительными глазами – остро, коротко, будто по душе полоснул. Нет, не понравилась ей с утра эта пронзительность, слишком уж много нахальной грустинки в ней было. Вроде того – все про тебя понимаю, все знаю... Но зато при дневном свете этот Иван вполне симпатичным оказался! Не красавец, далеко не красавец, но, как ни странно, «некрасота» ему даже в плюс. Такие мужские лица обаянием интеллекта притягивают. А красота им только мешает, неразбериху на лице создает.
   – А все-таки вы утром сильно поплакали, Анна. Вон, и глаза у вас еще плачут, дымятся отчаянием. Давайте, выкладывайте все по порядку.
   – Хм... А вам не кажется, что вы слишком много на себя берете, Иван? Кто вы такой, чтобы я вот так, первому встречному... Вы думаете, мне больше некому про себя... выкладывать?
   – Думаю, некому, Анна. В том-то все и дело. Ведь некому?
   – Ну, знаете...
   И зашлась вся внутренним возмущением, глядя, как он спокойно улыбнулся, сделав большой глоток кофе из чашки. Но щелкнуло вдруг что-то в голове, и расплылись, растаяли готовые вырваться наружу лихие слова. И подкатила к горлу слезливая жалость... А ведь и впрямь некому. Некому, черт возьми, некому!
   Вздохнула, глянула на него сквозь слезы, оплела нервными пальцами чашку. Глаза, говоришь, дымятся отчаянием? Ну да, дымятся, сам видишь. В том-то и дело, что нельзя с этим слезным хозяйством сладить, не пропихивается оно внутрь, как ни старайся. А может – ну его, это бессмысленное старание? Может, взять да и бабахнуть сейчас откровением, вывернуть наизнанку душу, самой посмотреть, что там, с изнанки... Ну, представить, допустим, что этот Иван – случайный попутчик в поезде. Выговаривайся такому, сколько хочешь, он выйдет из поезда, все с собой унесет. Навсегда, навеки. Он ведь и в самом деле – случайный попутчик? Даже и короткого продолжения знакомства у них не предвидится? Ляжет с понедельника в больницу и – поминай, как звали...
   – А ко мне мама завтра приезжает, Иван... – произнесла сдавленно, на выдохе, предательски всхлипнув.
   Он поднял брови, посмотрел на нее в некотором недоумении. Было в его взгляде еще что-то, похожее на ожидание. Вроде того – при чем тут мама-то. Ну, приезжает, и хорошо. Я ж тебя о твоем горе спрашиваю, а ты – мама...
   – Чего вы на меня так смотрите? – вдруг рассердилась она, смахнув со щеки злую слезу. – Странно вам, да? К человеку, мол, мать приезжает, а он по этому поводу слезами нервными исходит?
   – Так я не понял, простите... Это и есть ваше... Ваша... неприятность?
   – Да! Да, если хотите! Да, именно так! Да, я моральный урод, я мать свою не люблю! И если вас это обстоятельство так шокирует, то пожалуйста, я вас не держу! Кофе свой выпили, согрелись? Ну, вот и идите...
   – Нет.
   – Что – нет?
   – Не выпил и не согрелся. И ничуть меня сказанное вами не шокирует. Что ж, давайте, валяйте про маму.
   – Что значит – валяйте?
   – Ну, в смысле, рассказывайте... Вам ведь давно хочется на эту больную тему поговорить? Облачайте свои грешные думы в слова, не стесняйтесь. Посмотрим, что из этого выйдет.
   – Да я даже не знаю, как начать...
   – Да с самого больного и начинайте. Она вас что, мало любила?
   – Почему? Наоборот... По-моему, слишком любила... Слишком опекала, слишком заботилась, до полной трагической самоотдачи... Наверное, в этом вся закавыка и есть, что именно до трагической. Она, как бы это сказать... Вся в меня ушла. Она во мне была. А меня самой не было. Понимаете?
   – Что ж, понимаю. Бывает. Вообще-то тяжелый случай.
   – Да, да! Кажется, в психологии это материнским поглощением называется... Когда мать полностью посвящает себя ребенку, живет его жизнью, как будто свою вторую жизнь проживает! А у ребенка ничего своего не остается... Ничего личного, даже глубоко спрятанного... Мне иногда кажется, что тогда, в детстве, она у меня волю отобрала.
   – Ну, допустим, вы совсем не производите впечатления безвольной женщины...
   – Да нет, это не то! Я же о другой воле говорю! О смелости выбирать, о свободе полета! О воле к счастью, к настоящему счастью... О любви, наконец. А человек с отобранной волей не может любить... Просто не умеет... Зато может лихо насобачиться к этой жизни приспосабливаться, строить свою жизнь по кирпичику – там тяпнет один, в другом месте – еще один... Как хитрая обезьянка шустрыми лапками. Глядишь – маломальский домик построен. Крыша не течет, да только счастья в нем нет. Да и это еще, знаете, полбеды! Вот когда в этот домик еще и мама приезжает, тут уж совсем... Хоть веревку намыливай...
   – Понятно. Значит, вы всю свою жизнь посвятили бегству от мамы, я правильно понял? Вы убегаете, а она вас преследует. Вы снова убегаете, а она – тут как тут.
   – Да. Получается, так. Именно спасаюсь бегством.
   – А остановиться не пробовали, чтобы просто в глаза ей посмотреть?
   – Ну, знаете... Это говорить легко...
   – А вы попробуйте. Поверьте, ничего страшного вы там не увидите. Надо просто перевести дыхание и подойти совсем близко. В конце концов, высказать свои болевые ощущения...
   – Высказать?! Да вы что? Я даже представляю себе эту картину... Это же слезы, дрожание губ, жалкий, несчастный, скорбно обвиняющий взгляд... Нет, только не это! Что вы! Да никаких слов она не услышит, ей не это от меня нужно!
   – Ну да. Сначала, конечно, именно так и будет. Есть особая порода людей – этакие железобетонные отрицатели. Не в том смысле, что они по натуре жестокие, нет... Чаще всего наоборот, их железобетон и есть – слезы да обвинение. А что – мощнейшее оружие, между прочим... Стыд перед слезой близкого может любого человека как личность уничтожить. А плачущий – он же только себя слышит, руководствуется только своей энергетикой. В своей одежке ведь всегда хорошо, уютнее себя чувствуешь...
   – Да, да... Именно так. Все правильно вы говорите...
   – А вот не надо со мной соглашаться с такой горестной безысходностью! Бороться с железобетоном нужно, понимаете? Пробивать его!
   – Как?! Как пробивать?
   – Ну, это уж ваше дело – как. Ваша мама, вам и решать. Ищите пути перевести ваше общение в нормальные человеческие эмоции... Ну, я не знаю... Надо разговаривать, надо ссориться, надо кричать в конце концов! А бежать – это совсем не выход... Это усугубление, если хотите...
   – Пусть. Зато так легче.
   – Кому легче? Вам? Ей?
   – Ей – не знаю. А мне легче.
   – А представьте себе на минутку, что ей еще тяжелее, чем вам... Скорее всего, она даже не понимает, что происходит. И ей никто проблемы не объяснил... А кто ей про это расскажет, если не вы, ее дочь?
   – Да не поймет она, не поймет!
   – Поймет. Потому что ей страшно, очень страшно. Это действительно страшно, когда дети твоим обществом тяготятся. Это, в конце концов, невыносимо – не быть матерью, когда желаешь быть матерью.
   – Да. Это я как раз понимаю...
   – Ну вот видите. Быть матерью само по себе трудно. А не быть матерью – страшно.
   – Да, да...
   – Но самое удивительное, что середина всего этого – и есть мать. Когда не трудно и не страшно. Когда просто – есть.
   – А если так не получается? Хоть тресни, но не выходит?
   – Это вы о ком сейчас? О себе или о своей маме?
   – Я? Я о маме, конечно... – вдруг смутилась она, опустив глаза в чашку. – Да, вы правы, наверное... Может, я и попытаюсь... Я попробую...
   – Конечно, попробуйте. Дети вообще по природе обязаны быть умнее, мудрее своих родителей. Да, объяснить трудно. Да, сразу не поймет. Мы все так устроены, что все самое плохое, как нам кажется, не умеем в себя принять. А ведь, по сути, – для того и живем... Чтобы плохое аккумулировать в хорошее... Вот скажите – вы хорошо понимаете своих детей?
   – Ну, это отдельный разговор...
   – Да я думаю, тот же самый. Ведь так?
   – Я... Я не хочу об этом говорить, Иван.
   – Да можете и не говорить, и без того все понятно. Вы бежите, и дети ваши бегут... Все вполне закономерно, Анна. Просто кому-то надо взять и остановить это всеобщее бегство. Именно вам и надо остановить.
   – Как?! Как остановить?
   – Да все в ваших силах, Аня. Просто нужно вернуться в изначальную точку – к маме. Нужно повернуться к проблеме лицом, перестать от нее бежать запыхавшись. Иначе может быть поздно, слишком поздно...
   – Не знаю... Может, и впрямь уже поздно... Может, и не успею...
   Сглотнула вмиг образовавшийся слезный ком, отвернулась к окну. Как хорошо, что он не стал спрашивать, отчего она может и не успеть. Наверное, почувствовал – не надо спрашивать. Вдохнула в себя с силой воздух, потянула шею, вздернула вверх подбородок...
   А он все молчал. Глядел на нее внимательно и молчал. Потом, когда молчание совсем уж набухло тягостной никчемной паузой, вдруг произнес:
   – А у вас очень красивый профиль, Анна. Классический образец, а не профиль. Вам кто-нибудь говорил об этом?
   – Да, конечно... Конечно, особенно в молодости. Говорили, что у меня профиль Нефертити.
   – Ух ты! Эка вы замахнулись...
   – Это не я замахнулась! Это мне другие так говорили! – сердито развернулась она к нему лицом. – И вообще... Ваша ирония вообще не к месту! Я ж не просила комплиментов, вы сами...
   – А вы знаете, недавно одна британская исследовательница обнаружила, что, оказывается, древний скульптор, который лепил Нефертити, просто ей польстил... Сначала создал ее лицо таким, каким оно было, ничего не приукрашивая, а потом все переделал. Видать, она рассердилась, когда себя увидела, и заставила его сделать пластику.
   – Ну уж... Сочиняете, что ли?
   – Да совершенно точно! Просто в те годы, когда археологи ее в Египте откопали, не было специальных технологий, вот и прослыла царица эталоном женской красоты. А недавно ее всякими лучами просветили... И что на самом деле оказалось? У Нефертити нос был картошкой, с горбинкой и загнут к губе. Представляете, что за носяра бедной фараонше достался? А еще полно морщин на лице, и глаза обыкновенные, и уголки губ вниз опущены... В общем, мастер перестарался с фотошопом посредством обыкновенной штукатурки... А мы теперь, пожалте, любуемся!
   – Иван! Вы это все придумали, да? Ну, сознайтесь, только сейчас придумали?
   – Ничуть... А чего вы так бурно и горестно среагировали? Правда, она всегда такая, Анна. Неказистая, грубая и обидная. Потому и не нравится никому. Обман всегда слаще правды. Видите, даже в те древние времена так было.
   Она вдруг обиделась. Смешно сказать – именно за правду о Нефертити и обиделась. Будто он это про нее сейчас рассказал – с носом картошкой, с морщинами, с опущенными уголками губ... И вообще, что он себе позволяет, расселся тут, психолог доморощенный!
   – Вы, наверное, считаете себя умнее других, Иван? Имеете право поучать, наставлять, советовать? Да кто вы такой? Я разве просила проводить со мной душеспасительную беседу?
   – Нет, не просили. Это я сам, можно сказать, инициативу проявил. Не могу смотреть на трагедию человеческого надлома, так и тянет из нее за шиворот вытащить.
   – Хобби у вас такое, да?
   – Ну, можно сказать... Да вы не обижайтесь, Аня. Ничего особенного в моих посылах к вам нет. Просто помочь хочу. Нормальное человеческое чувство.
   – Ага. Это называется – чужую беду руками разведу.
   – Нет уж. Разводить свою беду вы сами будете, тут я вам не помощник. Зато теперь сможете к ней хоть как-то подступиться, ведь правда?
   И полоснул своими острыми глазищами, и опять как бритвой внутри порезал. Потом отодвинул от себя чашку с кофе, нахмурил брови, кинул быстрый взгляд на запястье с часами.
   – Идите, Иван. Вы торопитесь, я смотрю.
   – Да. У меня работа срочная, статью надо сдать... Целый день за компьютером просидеть придется, еще и вечер захватить. А вы сегодня в кафе петь будете?
   – Буду. Вы еще вчера у меня спрашивали.
   – Да, конечно. Тогда давайте так поступим... Я вас после кафе встречу и домой провожу, идет?
   – Ну, это совсем необязательно. И вообще... Зачем вы со мной возитесь?
   – А вот вечером и расскажу – зачем... Спасибо за кофе, за гренки, все было замечательно! Не провожайте, я сам дверь за собой захлопну... До вечера, Анна!
   Ушел, оставив после себя легкий запах мужского парфюма. Она лишь пожала плечами – странный человек... И вообще – что это было? То ли ей нахамили сейчас, то ли и впрямь пытались помочь? Нет, правда, странно. Бежит по утреннему холодному городу мужчина по имени Иван, чтобы провести с малознакомой женщиной душеспасительную беседу... Делать, что ль, ему больше нечего? Интересно, кто он, чем занимается? Нужно было спросить... Хотя какая разница. Можно и без любопытных вопросов обойтись. Пройдет неделя, она исчезнет из его поля зрения... Сколько дней-то осталось? Сегодня уже среда... Стало быть, четыре с половиной...
   Так, нельзя сидеть сиднем. Время бежит, вот и утро уже прошло. Надо бы в супермаркет наведаться, холодильник совсем пустой. И на ужин Антошке что-то сварганить... А между делом переосмыслить, пережевать постулаты из той самой душеспасительной беседы. Как он сказал – развернуться в обратную сторону, пойти к истокам греха...
   Переодеваясь в спальне, чтобы выйти в супермаркет, глянула на папирус с профилем Нефертити, висящий на стене в рамочке. Эх ты, красавица, я ж так гордилась... И шею так же старалась тянуть, и подбородок держать... А ты, вон, с носом картошкой. Да, нужно, кстати, картошки купить, не забыть...
   Так и протекло время до вечера – в хлопотах по хозяйству. В сторону переосмысления и душеспасения мысли почему-то не двигались. Как только представляла себе мамино лицо, останавливались на полдороге, сбивались в хаос. Да, Иван прав, надо себя заставить, надо... Но не заставлялось почему-то, хоть убей! Трудно это. Так же трудно, как остановить идущий на полной скорости поезд. Слишком уж громко скрежещут тормоза, и вообще... Страшно сойти с рельсов. И страшно думать в другую сторону. Наоборот, тянет уголька привычных обид в топку подбросить, чтобы летел поезд дальше. Только вопрос – куда...
   Даже в кафе, когда вышла на сцену и уселась на ступеньки, не получилось настроиться на романтический лад. Нет, пела, конечно, с удовольствием, но в зал почти не смотрела. То есть будто сама с собой разговаривала, и голос звучал тихо-тревожно и немного с надрывом. А когда запела алябьевскую «Нищую», даже чуть не расплакалась...

Какими пышными хвалами
Кадил ей круг ее гостей...

   Нет, вовсе она не соотносила свою жизнь с этими строками. Просто под настроение пришлись. Видно, и посетителям кафе понравились – так дружно захлопали, когда улетели в маленький зал последние трагические аккорды:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация