А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В борьбе за жизнь" (страница 1)

   Александр Алексеевич Богданов
   В борьбе за жизнь

   I

   Кирик сумрачными глазами смотрел на сосновый, сколоченный из старых досок гроб. Покойник – отец – лежал на двух сдвинутых скамьях посреди избы, покрытый домотканым холстом. Желтое лицо его с заострившимся носом и прилипшими ко лбу волосами стало еще печальнее. На груди, где были скрещены руки, холст поднимался горбом.
   Две младших сестры Кирика – Даша и Варюшка – притихли в углу. Они смотрели, как входили и выходили родные и знакомые. Набралась полная изба мужиков и баб. Пришел брат покойника, дядя Федор, большой, суровый мужик с черной бородой, и жена его Марья, худая и бледнолицая женщина.
   Мать Кирика Анисья сидела на скамье около окна. Волосы ее выбились прядками из-под ситцевого платка. Глаза глубоко и болезненно ввалились внутрь. Все три дня, пока стоял в избе гроб, она не переставала плакать.
   Каждый, кто ни приходил, жалел Анисью и считал своим долгом утешить ее, как мог. Но утешенья не помогали ей. Так она была убита горем. Она почти не замечала того, что делалось кругом, думала о покойном муже, о том, как ей будет трудно теперь с сиротами. От ласковых слов соседей и соседок тяжесть на сердце только увеличивалась, и Анисья вытирала рукавом слезы.
   Когда же кто-то напомнил, что пора везти покойника хоронить, Анисья очнулась, поднялась со скамьи и стала причитать:
   – Co-кол ты наш ясны-ый!.. Да и на кого же ты меня с малыми детями поки-нул!..
   Она плакала, и все в избе замолчали и слушали… Потом вслед за Анисьей заплакала Марья, и обе причитали на всю избу…
   У Кирика дрожали губы – было жаль умершего отца. Но он крепился и держал себя твердо, как взрослый мужик, несмотря на свои тринадцать лет. Он знал, что теперь остался единственным работником в семье, и хотел бы помочь матушке и сестрам. И как только мужики засуетились в избе, чтобы вынести гроб, он выровнял плечи, точь-в-точь как это делал покойный отец, подошел по-отцовски крупной походкой к Анисье и успокаивающе сказал:
   – Не крушись, мамушка!.. Буду работать, – може, и не пропадем!..
   Мать сквозь слезы взглянула на него с любовью…
   Кирик помог младшей сестре Варюшке одеться, сам повязал ей на голову старую теплую шаль, а концы затянул на спине крепким узлом, чтоб не продувал ветер. Потом помог мужикам вынести гроб и установить на ветхие дровнишки, попробовал, крепко ли настланы доски, поправил солому и свежие зеленые елочки на передке дровней и вместе с толпой пошел от двора.
   Дядя Федор шагал рядом, ласково придерживая его за плечо. На повороте он глубоко вздохнул, придвинулся ближе к Кирику и задушевно-участливым голосом сказал:
   – Вот она, мужицкая недоля!.. С малых лет – труды, заботы да печали. Ну-к, што же делать, Кирик?.. Коли придется круто, – чать, свои люди, поможем!..
   Ласковые слова дяди подбодрили Кирика. Он почувствовал, как в нем вдруг прибыли силы. И окрепло давешнее решение заменить семье покойного отца.
   Ничего не сказал он дяде. Только обернулся посмотреть, где мать и сестры. Даша и Варюшка быстро шагали, сцепившись за руку. Варюшка вся утонула в большом платке. Мать шла, убитая горем, опустив голову.
   Прилив нежной любви охватил Кирика. «Милые вы мои!» – мысленно произнес он… И стал думать о том, сумеет ли позаботиться об них так, как это нужно.

   II

   Школьный учитель Василий Мироныч был очень опечален, когда Кирик рассказывал ему, какая беда стряслась в его семье. В заключение Кирик сообщил, что он вынужден оставить школу.
   Из холщовой сумочки Кирик вынимал школьные учебники, книги для чтения, аспидную доску, карандаш и «вставочку» с пером для письма. Василий Мироныч внимательно слушал его, выражал сожаление и отмечал в памятной книжке все, что было возвращено. Карандаш, «вставочку» и аспидную доску он оставил у Кирика.
   Затем он пригласил Кирика к себе в учительскую комнату. Сюда он приглашал всегда только родителей. Оба сели за стол. Беседовали о разном. Кирик вел себя как взрослый, серьезно, и учитель вглядывался в него со вниманием.
   Василий Мироныч хотел его уговорить, чтоб он весной держал выпускной экзамен. Школа в селе Камаевке, где они жили, была небольшая. Экзамены сдавало не более пяти-шести человек, и учителю не хотелось лишаться самого лучшего из учеников. А Кирик учился образцово. Его постоянно ставили всем в пример.
   – Так как же?.. Придешь экзаменоваться иль нет? – спрашивал он.
   Кирик в грустной нерешительности колебался. Ему было жаль расставаться с школой, в которой он провел столько лучших и радостных дней жизни.
   – Не знаю, Василь Мироныч!.. Работы много!.. С работой надо управиться. Один я дома из мужиков-то… Теперь за весну шибко отстану от товарищей.
   – Ну, ничего, как-нибудь догонишь. Ты ведь способный.
   Кирик весь ярко зарделся от похвалы. Учитель продолжал:
   – Забегай в свободное время!.. Я с удовольствием позаймусь с тобой…
   Кирик растроганно ответил:
   – Спасибо, Василь Мироныч… Коль будет досуг, обязательно стану заходить… Времени-то вот у меня, беда, мало…
   – Что же ты намерен делать?.. – поинтересовался учитель.
   Кирик оживился. Ему давно хотелось поделиться с кем-нибудь своими планами, и он горячо заговорил:
   – К весне хозяйство налаживать надо будет! Первое дело – арендные за землю помещику уплатить, потом с яровыми отсеяться… Пахать один не управлюсь, – со стороны кого-нибудь наймем… А то в праздник мирскую помочь соберем… Денег много потребовается… Буду стараться теперь – извозом заниматься или еще чем. Рожь на леватор с дядей Федором возить стану, пассажиров в город! Надо как-нибудь копейку достать!.. Работать стану…
   Василий Мироныч взволнованно поднялся и заходил по комнате.
   – Так, так!.. Ну, желаю тебе удачи!..
   На прощанье он подарил Кирику книгу – «Избранные сочинения Пушкина» и сделал на ней надпись: «Знание – свет. Лучшему и достойному ученику с любовью – учитель Василий Кедров».

   III

   Всю зиму Кирик вместе с дядей Федором ввэил на элеватор рожь и два раза ездил в город. Весна была поздняя, санный путь держался долго. Кирик радовался тому, что мог вследствие этого проработать несколько лишних зимних недель.
   В конце марта сразу потеплело… Снег дружно и быстро стал таять, разрыхлился, осел и почернел. Небо заголубело по-весеннему. Горячие солнечные лучи щедрыми потоками полились на землю. В затишье, на гумнах и на пригорках, где солнце пригревало сильней, показалась прошлогодняя подсохшая травка. Вербы распушили свои белые почки.
   Лед на реках еще не тронулся, но уже местами по оврагам бурлили звонкие ручьи. Они шумно вливались в реки, образуя широкие вздувшиеся полыньи. Мужики ждали большой «полой воды». По их приметам это всегда бывает в годы, когда «мокрая осень, снежная зима, и поздняя весна».
   Кирик снаряжался в город. Он подрядился везти проезжавшего через Камаевку страхового агента. Обоим хотелось двинуться в путь с раннего утра, когда снег еще скован морозом и лежит твердым пластом на полях.
   Солнце еще не взошло… На востоке ярко алела заря… Первоапрельский утренничек пощипывал за щеки.
   Кирик налаживал взятые у соседа сани с задком, обитым рогожей. Надо было везти путника с удобствами. В сани он впряг Карюху, старую и добрую лошадь, прослужившую его семье много лет. Затем Кирик положил ковригу хлеба в школьную сумку, сунул на передок саней отцовский чапан, потрепал по холке Карюху и стал прощаться со своими.
   Анисья и сестры вышли его проводить. Анисья потрогала рукой сани, посмотрела на светлое голубое небо и с беспокойством сказала:
   – Останься лучше, Кирюша, дома!.. Видишь, время-то какое непутевое!.. Как бы беда какая не вышла! Не потони!..
   Кирик тревожился и сам. Но он не хотел показывать своего чувства перед матерью и, стараясь казаться бодрым, ответил:
   – Ничего не приключится, мамушка!.. Надо же кому-нибудь работать…
   – А то остался бы, родной, – сказала Анисья. – Болит что-то у меня сердце за тебя!..
   Слова матери вселили в Кирика страх… Но он подумал: «У матери всегда за нас сердце болит!» – и решительно заявил:
   – Нет, мамушка, поеду!
   И даже пошутил с Варюшкой:
   – Гостинцу тебе, Варюшка, из города привезу!
   Варюшка от удовольствия разинула до ушей рот и засмеялась:
   – Пливези, Килюска!
   Анисья крепко-крепко целовала его на дорогу, точно отправляла на смерть. А когда он отъехал от ворот, все долго смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду…
   У въезжей избы Кирик остановился. Быстро он взбежал по ступенькам крылечка и вскоре вынес, сгибаясь под тяжестью, корзину и чемодан путника. Страховой агент, высокий мужчина, с аккуратно подстриженной бородкой, в бараньей шубе и в мерлушечьей шапке, недоверчиво посмотрел на него.
   – Довезешь, малец?..
   Кирик выпрямился во весь рост и с достоинством ответил:
   – Не впервой езжу!.. Довезу!..
   – Не искупаемся в овражках?..
   Кирик засмеялся;
   – Зачем же купаться?.. Вот подождем лета, тогда купаться станем!

   IV

   За селом начинались пашни. Местами уже чернела земля, и на буграх с криком разгуливали первые прилетные грачи, поворачивая к дороге черные головы.
   Солнце косыми лучами золотило встречные березки.
   Кирик стоял на передке, бойко потряхивал веревочными вожжами и резво понукал Карюху:
   – Н-но, милая!.. Потрудись!..
   Он думал о том, как бы поскорее добраться до вымощенной трактовой дороги. Она начиналась за десять верст от Камаевки. Ехать по ней было уже безопасно. На топких местах там были возведены насыпи, а через овраги устроены плотины и мосты.
   Он мысленно прикидывал, сколько верст проехал и сколько еще осталось ехать. В трех верстах от их села находилось первое топкое место – Устин дол. Маленький ручеек этого дола пересыхал летом. Но зато весной он превращался в глубокую и бурливую реку… Кирик знал, что в Устином долу во время распутицы однажды даже утонул их сельчанин – мужик.
   «Только бы благополучно миновать Устин дол! – думал он. – А там Кривая балка уже не так страшна…»
   Кривой балкой назывался второй небольшой овражек на пути.
   Он время от времени поглядывал на солнце. И ему казалось, что оно с неимоверной быстротой поднималось все выше и выше и жадно пило влагу, растопляя глубокие снега. Поля курились белым прозрачным паром. Далеко в небе слышался крик перелетных птиц.
   К Устину долу вел длинный спуск. Сани катились легко, и Карюха пошла веселей.
   Агент на спуске приподнялся в санях и внимательно стал всматриваться вперед.
   – Ну что?.. Как?..
   – А ничего!.. Проедем!.. – уверенно ответил Кирик. – Теперь всю воду морозом в снег подобрало.
   Дол темнел спокойно и загадочно… Кое-где по берегам его свисали бахромой ледяные сосульки. Солнечные лучи обточили их, – как тонкие иглы. Внизу снег осел, стал тяжелым, и местами его покоробило. Под ним чуть слышно вздыхала и бурлила вода… Дорога еще не разрушилась. Она, как черный узкий обледеневший мост, перекидывалась с одного берега на другой.
   Умная Карюха насторожила острые и тонкие уши и прошла осторожно по этому «снежному мосту», который не сегодня-завтра должен был разрушиться.
   Кирик повеселел. Очутившись на другом берегу, он с облегчением вздохнул и сказал:
   – Вот хорошо проехали!.. Самое опасное место!
   Без приключений миновали и Кривую балку. И когда Кирик выехал на тракт, ему было радостно от того, что кругом так шумно, светло и тепло… Пробежала почтовая тройка, побрякивая звонкими колокольцами. В лад весенним песням гудели телеграфные проволоки на столбах.
   Кирик по-ямщицки намотал вожжи на руку, Карюха прибавила шагу и застучала подковами по хорошо накатанной дороге…
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация