А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пока драконы спят" (страница 1)

   Александр Шакилов
   Пока драконы спят

   Долго нес ущерб я,
   хоть и не смирялся,
   защищая право
   на свои владенья.
Эгиль Скаллагримсон
   Господин Санэнори говорил: «В пределах одного вдоха нет места иллюзиям, а есть только Путь». Если это так, то Путь един. Но нет человека, который мог бы ясно понять это. Ясность достигается лишь после многих лет настойчивого труда.
Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»

   Пролог

   По гарду бежала свора.
   Подхватив детишек, бабы прятались за изгородями, размалеванными оберегами от злых мороков. Мужчины крепче сжимали серпы и осиновые колья – первое, что под руку попало, – и готовы были сполна расплатиться за жизнь и здоровье родичей. Но даже самые свирепые воины боялись до дрожи в коленях. Такого не припомнят и древние старцы. Где это видано, чтобы псы – полсотни, не меньше – топтали деревянный настил между избами, словно они здесь хозяева? А во главе своры – черноволки-людоеды!
   Закованные в костяные панцири, черноволки бежали бок о бок с одомашненным зверьем. У каждого людоеда по три пары лап, перевитых веревками вен. В такт шагам дергались длинные чешуйчатые хвосты с ядовитыми шипами на концах. Стрекотали перепонки недоразвитых драконьих крыльев на мускулистых лопатках. А морды у этих тварей похожи на свиные рыла, только уродливей и в зеленой пене.
   Всем известно, что черноволки охотятся ночью, а днем спят в глубоких норах Чужого Леса. Редкому охотнику повезло увидеть черного людоеда и остаться в живых. А чтобы столько тварей сразу, в гарде, да при свете дня?..
   Но самое чудно́е – собаки волчин не трогали, а черноволки не калечили псов. Вместе бежали. Тишина – и цок-цок-цок когтями по настилу.
   По лицам воинов стекали струйки пота. Бабы зажимали рты детишкам, чтобы плач не подозвал зверье.
   А вот и напрасно.
   Своре не было дела до людского страха. Свору вел щенок-мастиф, такой крохотный и слабый, что едва переставлял лапы. Если щенка заносило к воротам Ингвара Родимца, то и свора двигала вслед, задирая лапы и брызгая на дубовые столбы мутной дрянью. Вывалив из пасти язык, щенок останавливался – и грозный черноволк, и облезлая шавка терпеливо ждали, когда собачонка отдышится и укажет путь.
   Щенок вел свору на площадь, к виселице. К распухшему на жаре трупу молодой женщины, подвешенному за ноги и засиженному мухами.
   Под кособокими, наспех сколоченными досками щенок упал, задрал лапы к небу и жалобно заскулил. Зверье подхватило.
   Громче.
   Громче.
   Еще громче!
   Опустились колья. Пальцы разжались, уронив заточенные лезвия. Рыдали дети, женщины успокаивали своих «зайчиков» и «лисичек». Чужая скорбь передалась людям. Свора оплакивала погибшего товарища, справляла тризну по родственнице. Труп. Боль. Громче!
   И вдруг чья-то рука подхватила щенка. Рука, покрытая татуировками и белесыми отметинами стали.
   Кто посмел?! Рыкнув, псы кинулись на высокую старуху, распустившую седые косы до пят. Клыки впивались в сухую грудь, щупали горло, но были бессильны причинить старухе хоть какой-то вред. Ее защищала ворожба. Под напором зверья старуха упала, но щенка из рук не выпустила. Она баюкала его и шептала:
   – Ну что ты, маленькая? Что ты?
   Щенок отрывисто тявкнул. Черноволки отступили, собаки поджали куцые хвосты. И те и другие внимательно следили за старухой. Не приведи Проткнутый ей сделать щенку больно!
   Кряхтя, седокосая поднялась. Зверек в ее руках вздрагивал и сопел.
   – Ну что ты? Отпусти их, нельзя им здесь. Пусть уходят. Пусть!.. – прошептала она.
   Щенок протяжно взвыл. А когда он замолчал, псы кинулись по своим дворам – вымаливать у хозяев прощение и кости. Черноволки выстроились друг за другом, хвостами цепляясь за рыла сородичей. Уши прикрывали глаза от солнца. Лишь поводырю, первому в колонне, суждено было ослепнуть, направляя стаю к Чужому Лесу.
   – Эх, Гель… – Урд, так звали старуху, баюкала светловолосую девочку, совсем кроху. Во сне малышка всхлипывала. – Мамку жалко, я знаю. Отомстить хотела? Но они ж не виноваты, Гель. Они ничем помочь не могли. Судьба у них такая: терпеть.
   Был щенок на руках, а теперь девчонка.
   Так кого же баюкала Урд, ребенка или зверя?..
* * *
   Обедать в доме, завтракать – Эрик обожал эти посиделки.
   Именно в доме, под надежной двускатной крышей. Снаружи черноволком рыщет поземка – кого укусить-заморозить?! – а за толстыми стенами пахнет печкой и соломой тюфяков. В детстве Эрик жалел, что зима так быстро проходит, ведь летом семья трапезничала в поле, не дома.
   Первым сел отец: поклонился копьям Проткнутого, кивком подозвал мать, шлепнул ниже спины и велел кормить «этих желторотиков».
   Хед проворно запрыгнул на лавку. Один Хед так умеет: с печки и на лавку. Как белка. Только рыжего хвоста братишке не хватает и глазенок-бусинок. Хед слепой. Таким родился, таким и помрет. Бродячие маги слишком много эре просят за присыпки прозрения.
   Хильд, любимая сестренка Эрика, медленно подошла к столу. Рыжие волосы ее заплетены в три косы, а темечко гладко выбрито, как и положено юной девственнице. Летом старейшины пустят Хильд по Кругу и, если не понесет она от мудрого семени, выберут ей достойного мужа.
   Скрипнули ступеньки – это мать притащила из погреба жбан игристого пива. Отец уронил в пену ус, хорошенько намочил и, довольно причмокнув, выжал золотистые капли на язык.
   Сгорая от нетерпения, Эрик облизнулся. Он знал, что все чинно должно быть, как предками заведено. Но в животе бурчало громче, чем стонут грешники на адском огне. Он всегда был голоден, сколько себя помнил. Совсем малыш, беззубыми деснами он кусал груди матери до крови.
   Усевшись за стол, Хильд смиренно положила руки на колени. Хед пристроился рядом. Непоседа, он ерзал по лавке, пока не занозил зад. Найти на деревяхе, отполированной седалищами восьми поколений, занозу? Невероятно, но Хед нашел!
   Мать принесла большую миску. Селедка с овсянкой – объеденье, успеть бы ложку ко рту поднести!
   Эрик успел. Туда-сюда – и миска опустела. А он кашу даже не распробовал. В брюхе как гулял ветер, так и ныне пустошь степная. Хоть воздух жуй, чтобы голод отпустил. Но не поможет, Эрик уже пробовал. Остается только терпеть. А что делать?
   Мать налила в наперсток молока и поставила у порога. Это угощение старшему сыну. Вот ведь напасть для семьи!
   Он умер задолго до рождения Эрика. Пошел в Чужой Лес по грибы и заблудился. Небось без поклона в чащобу сунулся. Тут-то лешак его и приметил – и давай крутить-вертеть, мороками стращать. Да в три сосны братца, в три сосны, чтоб без спросу лесовика не тревожил. Брат сообразил, что дело дрянь, скинул рубаху, вывернул и заново надел – верный способ сбить лешего со следа. А штаны забыл вывернуть… Схоронили брата за оградой, без скрещенных копий. Отец Теодольф запретил отпевание. Сказал: «Не по-людски мальчишка умер, с нежитью перед смертью знался».
   В чертоги предков старшего не взяли. В подземелье мороков тоже – нагрешить-то он не успел: не прелюбодействовал и не крал, а если и убил кого, то не со зла и без свидетелей. С тех пор шатался брат по гарду, детишек синюшной рожей пугал. Мэр поначалу подбивал народ почесать колом сердечко мертвяка, но старуха Урд Криволапая не дала.
   – Не кровосос же он? – спросила Урд.
   – Да вроде не похож…
   – Вурдалачище, может, острозубый?
   – Да нет, шерсти на нем не видали пока…
   – Учудил чего? В могилу грудничка свел? Роженицу на выкидыш испугал? Козье вымя грыз? Нет? Так чего ж вы, родичи, Проткнутого гневите?! – заругалась Урд.
   – А что, старая, делать прикажешь?
   – А вот что… – У мужичков аж носы покраснели, так лихо она сплела в узор пакостные слова…
   Мать только наперсток у порога выставила, а братишка уж тут как тут. Сквозь дверь прошел, о щеколду пупком зацепился и глазища вылупил: против кто? Кому не мил, не родня-кровинушка?
   И все бы ничего, но несло от старшего гнилью и грибами. Молоко он выпил, по дому побродил, вздыхая жалобно, и в подпол просочился. Он всегда так делал.
   А Эрик не удержался: пока никто не видел, собрал языком остатки каши, что налипла на дно миски. Неумело собрал, торопливо. И все-таки за первую очищенную миску ему совсем не стыдно. Ну, может, чуть-чуть. Первая все-таки.
   Отец заметил. Как он на Эрика посмотрел! Прям боевой василиск без прищура. Эрик думал, что замертво сляжет: так и застыл на лавке, боясь пошевелиться. Камень он уже или мальчишка еще?..
   – Ты вырос, сын. – Мокрые от пива усы отец закинул за оттопыренные уши.
   Неужели обошлось?
   – Да, отец, вырос, – поддакнул Эрик.
   – Пришло, значит, время. От судьбы не уйдешь…
   Вверх-вниз подбородком:
   – Не уйдешь. Разве что недалеко. На шаг, может, или…
   Отец кашлянул в кулак.
   – Ты чего головой трясешь? Зубы болят или придурь очередная? – Он повернулся к матери: – Родила ты мне, Сиг, глупца, равного которому нет во всем Мидгарде[1]. Прощайся с сыном, Сиг.
   Мать зарыдала громко, протяжно. Так оплакивают угоревших от эля на погребальной тризне. Слезы текли по ее дряблому, измазанному золой лицу.
   – Не реви. Собери нам в дорогу. Живо! Утром некогда будет.
   Мать забегала, засуетилась, Хильд на шаг позади – помощница, будущая хозяйка. А Хед бочком – и на печку. И правильно: когда суматоха поднимается, незачем в подоле путаться…
   Давно это было. Талант у Эрика прорезался.
   Оказалось, он – прирожденный лизоблюд, и жир чужих тарелок – его судьба.
   Мастер объедков, так его называют.

   Часть первая
   Судьба-дорога

   1. Клубничная поляна

   Пальцы вцепились в гриву.
   Мальчишка лет двенадцати, рыжий и худой, покачнулся в седле. Ботинки, вышитые бисером, прижались к ребрам рогатого пахаря. Мальчишка долго молчал, опасливо поглядывая на спутника, мужчину спокойного, в летах, и наконец не выдержал:
   – Отец, куда мы едем? Почему мать плакала? Что случилось, отец? Это все из-за миски, да? Я что-то не так сделал? Ну почему ты молчишь, отец? Я виноват?! Что случилось? Я не прав? Я обидел тебя?!
   – Сын… – Голос длинноусого мужчины по прозванию Снорри Сохач дрогнул. – Ты вырос. Тебе пора уйти из семьи. У тебя судьба такая – талант. Это шутка Проткнутого, он наградил, я ничего не могу поделать.
   – Талант? Проткнутый? Отец, о чем ты?! Какой талант?!
   Куртка из грубой ткани, надетая через голову, висела на пареньке, как платье невесты на пугале. Руки болтались в рукавах, запыленное лицо выглядывало из-под капюшона.
   – Особый талант. За который ярлы платят полновесной монетой и не жалеют шкурок горностая. Ты – человек, без которого не обойтись ни одному вельможе. Верь мне, Эрик, я знаю, о чем говорю.
   Прикусив губу, мальчишка смотрел на опечаленное лицо родителя.
   – Ты – лизоблюд, Эрик. Ты жадно ешь, и, сколько бы мать не насыпала, тебе всегда будет мало. Я давно это подозревал, но лишь вчера ты впервые показал, как обращаются с посудой тебе подобные. При дворе Канута Свежевателя я видел настоящих лизоблюдов. Ты один из них, сынок.
   Беседуя, отец и сын миновали осиновую рощу и проехали две клубничные поляны.
   О полянах надо бы подробней. Клубника – настоящее искушение для путника. Сочные ягоды привлекают взоры. Капли влаги сверкают на листьях изумрудами и бирюзой. И это в жаркий полдень, когда время росы давно миновало!
   Эрик сглотнул слюну. Противно забурчало в брюхе. Мальчишке хотелось свернуть с тропы и впиться зубами в водянистые ягоды, каждая размером с кулак воина. Но нельзя!
   Клубничные поляны – исконные владения лесных ведьм. А ведьмы не прощают воров, это всем известно. Они незлобивы, на путников не нападают, но если сорвет кто сладкую ягоду…
   Говорят, у вкусившего ведьмовской клубники открывается третий глаз на темечке. Смелый чревоугодник обретает способность предвидеть грядущее не хуже вльв.
   Ах, как заманчиво! Ах, как хочется отведать клубники и узнать, что случится завтра, через год, после тепла и после вьюг! Хороший будет урожай? Зима обрадует погожими деньками? А через десять лет? Двадцать? Десять раз по двадцать?!
   А ведь любопытство можно утолить, если вернуться чуток, прогуляться. Ведь привал не за горами. Скоро стемнеет, пора и о ночлеге подумать…
   И вот остановились. Снорри Сохач занялся шалашом и обустройством отхожего места – ведь нельзя в дороге где ни попадя испражняться. Земля Мидгарда не терпит вольностей. Заговаривая от порчи, следы надо укрывать крестами из лозы.
   – Принеси-ка огню еды. Порадуй Жига Жгучего. Жароокий любит кормильцев и добро помнит.
   – Уже бегу, отец!
   Собрать охапку хвороста, чтобы еле в руках умещалась, и вернуться. Ведь распакованы кожи с козьим сыром и мясом речного тюленя, открыты короба с запеченной рыбой и яйцами кынсы.
   От зеленых яиц кынсы, говорят, волосы растут на груди и храбрости прибавляется. У отца кудряшки колосятся от живота до подбородка, и храбрости ему не занимать: он на палэсьмурта с одной рогатиной ходил, на барса в Белых горах охотился, кикимор на крючок ловил. Кикимора, кстати, объеденье редкостное. Если свежая и не пересоленная.
   Пересвистывались в ветвях птички, припекало солнце, вдалеке стонал лешак, и завывала дриада. Эрик продирался сквозь густой подлесок, все дальше и дальше уходя от стоянки. Насвистывая под нос, он собирал хворост. Здесь шишка, там палочка – глядишь, и охапка будет. Наклониться, поднять сучок, два уронить, третий выбросить…
   А вот и клубничная поляна.
   Эрик, конечно, сюда случайно забрел. Ручей перешел, сквозь малинник пролез, обогнул лежбище живых камней и трижды кувыркнулся через следы вурдалака. Бывает, заблудился, дело житейское. А раз так, обидно не попробовать колдовских ягод, верно?
   Эрик огляделся. То тут, то там валялись ржавые доспехи. Сюда, наверное, много доблестных витязей захаживало. Старенький ежик-шипастик, седой совсем, сидя на пне, стрекотал отравленными иголками и подставлял теплым лучам живот. Ползали всякие букашки. Мимо Эрика, перебирая ножками, пробежала и спряталась под листьями клубники сколопендра. Он отступил чуток – от укуса сколопендры тело покрывается типунами и дыхание в груди вязнет. Боязно, да. И все-таки…
   Может, ягодку?
   Одну?
   Ведьмы днем в норах прячутся, так почему бы и не полакомиться?
   Ягодку? Красненькую? Вон ту? Он сам не заметил, как очутился на поляне.
   Запретная клубника показалась ему вкусней жарко́го из кикиморы, пахнущего заморскими специями. Эрик наклонился, сорвал которую уже ягоду: ох и ах, м-м-м!
   «А как же дар предвидения?!» – вспомнил он и попытался заглянуть на год вперед, но… Наверное, подождать надо, не все сразу.
   Он осторожно присел на листья. Тут и там сквозь зелень проглядывали странные ржавые штуковины, громоздились посреди поляны большие, размером с дом, короба из стали, назначение которых было непонятно…
   В отличие от братишки Хеда Эрик умел долго сохранять неподвижность. Старейшины даже хотели определить его в охотники на водяных крыс. Это ремесло требует неимоверной усидчивости. Крысы пугливы и подплывают к берегу с большой неохотой. В гарде Замерзших Синичек есть только один охотник на водяных крыс – Джаг Крысятник. Он находит в камышах гнездо и садится рядом, прямо в воду. И сидит так седмицу, две, десять…
   Однажды Джаг прождал у гнезда девять месяцев. Все это время он не ел, не пил и не дышал. Его поливали ливни и обдували ветра, пиявки день и ночь сосали кровь Джага, одежда его сгнила, а в волосах зимородки вывели птенцов. Лицо Крысятника покрылось мхом и обросло болотными лотосами.
   И водяная крыса таки приплыла. Схватившись за стебли камыша скользкими щупальцами, она вытянула из воды пупырчатое тельце, и…
   Джага встречали хороводами и танцами. Еще бы! Из водяной крысы можно вытопить кувшин жира, незаменимого в любовном зелье и в снадобье от лихорадки. За год Крысятник добывает два, а если очень повезет – три зверя…
   Эрик сам не заметил, как вложил в рот еще пару ягод. Надо же, какая клубника вкусная! Раньше-то он никогда ее не пробовал, а жаль. И вообще ему понравилось на ведьмовской поляне, даже уходить не хочется. И раз уж его прогнали из отчего дома, ничего толком не объяснив, то почему бы и нет?!
   Сладкий сок окрасил лицо алым. Эрик засмеялся и опрокинулся на спину, ему было хорошо. Он жевал, глотал и опять жевал, а ягоды не кончались! Он трогал прохладные листья, зеленые и нежные. Живот его заметно округлился и вздулся. Листья баюкали Эрика, гладили по лицу и забирались под одежду. И ему это нравилось! Он лежал бы так вечно: сочная мякоть во рту, сумеречное небо над головой и прохладный ветерок…
   Благодать!
   Клубника щекотала усиками, оплетала. Так удобней, верно? Так надежней, да, малыш? Я избавлю тебя от всех невзгод, охраню, укутаю, укрою…
   Тебя никто не найдет. Никогда.
   Да?
   «Да», – хотел ответить Эрик.
   И не смог.
* * *
   У края клубничной поляны едва заметно шевелился зеленый холмик.
   Если присмотреться, сквозь листья можно увидеть посиневшее лицо. Корни сдавили горло мальчишки, тяжелые ягоды навалились на грудь. Еще немного, и он останется здесь навсегда.
   Кожа Эрика неимоверно зудела, но чтобы унять зуд, надо вырваться из цепких объятий клубники. А на это уже не было ни сил, ни желания. Мальчишке чудилось, что он видит отца, стоящего у могилы матери. А рядом с отцом – Хильд и пятеро малышей. Сестренку, располневшую, но все равно красивую, держит за локоть огромный бородач, по всему – ее муж. А вот и Хед. Брат смотрит на свежую насыпь. У него ярко-голубые глаза… У Хеда есть глаза!
   А потом Эрик увидел морские волны и воинов в доспехах. И были еще длинные светлые волосы, и ядовитые змеи, и яростная скачка по заснеженному лесу, и даже охота на огромного пустынного дракона… И дорога без конца и края, и пыль на истоптанных сапогах, и окровавленный меч в слабеющей руке…
   Неужели клубника действительно дарует прозрение?! Так вот, значит, какая судьба уготована Эрику. Не таким он представлял свое будущее…
   Под веки набилось чернозема, рот заткнул кляп из дождевых червей, а в паху шевелилась сколопендра, готовая в любой момент навечно успокоить провидца.
   – Стой, Гель! Куда?! Вернись! Назад! – услышал он знакомый голос, и тут же хрипло залаяла собака.
   Слюнявые клыки рвали зеленую сеть, опутавшую тело мальчишки, когти выцарапывали изо рта перегной.
   – Гель?! Ты куда?! А ну вернись!
   Собака громко лаяла прямо в ухо Эрику.
   А потом сильные руки подняли его и куда-то понесли.
* * *
   От ледяной воды слезились глаза.
   Эрик долго вымывал землю из-под век. Его спасли Урд Криволапая, старуха из родного гарда, и девочка, что путешествовала с ней. Девочку звали Гель, светлые волосы ее были заплетены в две косы. Отец – зачем он это сделал? – встал на колени и, хлюпая носом, поблагодарил старуху и Гель.
   Как же Эрику было плохо… Сначала его тошнило красным соком. Потом, когда внутри опустело, Криволапая заставила его пить воду, такую холодную, что сводило зубы. Пальцы глубже в рот, говорила она, еще глубже…
   Стемнело.
   Запылал костер.
   Козьим сыром и мясом тюленя угостил отец Криволапую и Гель, дочь Свинки. А ведь совсем недавно эта девчонка навела на гард черноволков. Уж ее-то Эрик благодарить не стал бы, но отец так посмотрел на него, что пришлось подчиниться. Правда, поклон получился едва заметным.
   В тот вечер впервые за много лет у Эрика не было аппетита. Он хотел вернуться домой. Сильно-сильно хотел.
   А еще, затаив дыхание, он слушал историю о близняшках.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация