А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Крошка-убийца" (страница 1)

   Рэй Брэдбери
   Крошка-убийца

   Трудно сказать, когда она поняла, что ее убивают. В последний месяц внутри ее подобно приливу накатывало нечто неуловимое, чуть заметное: будто смотришь на абсолютно спокойную гладь тропических вод, хочешь искупаться и, наконец окунувшись, обнаруживаешь, что как раз под тобой обитают чудовища: невидимые твари, жирные, многолапые, с острыми плавниками, злобные и неотвратимые.
   В комнате вокруг нее била ключом истерия. Парили острые инструменты, звучали голоса, мелькали люди в белых халатах.
   «Как меня зовут?» – подумала она.
   Алиса Лейбер. Она вспомнила. Жена Дэвида Лейбера. Но спокойнее от этого не стало. Она была наедине с этими тихими, шепчущимися белыми людьми, а ее переполняли нестерпимая боль, тошнота и страх смерти.
   «Меня убивают у них на глазах. Эти врачи, эти медсестры не представляют, что таится внутри меня. Дэвид не знает. Никто не знает, кроме меня и… убийцы, маленького душегуба, крохотного палача.
   Я умираю, а сказать им сейчас об этом не могу. Они засмеются и назовут меня сумасшедшей. Они увидят убийцу, возьмут его на руки, им и в голову не придет, что он повинен в моей смерти. Вот она я, умираю перед лицом Господа и человека, и нет никого, кто поверил бы мне, все будут смотреть на меня с недоверием, утешать ложью, похоронят, ни о чем не подозревая, оплачут и спасут моего губителя».
   «Где Дэвид? – задумалась она. – В комнате ожидания, курит одну сигарету за другой, прислушиваясь к долгому тиканью столь медленных часов?»
   Из всех ее пор извергся пот, и тут же раздался агонизирующий крик. «Ну! Ну! Попробуй убей меня! – кричала она. – Старайся, старайся, а я не умру! Не умру!»
   Пустота. Вакуум. Внезапно боль отпустила. Нахлынули усталость и сумрак. Все кончилось. О господи! Она стала погружаться в черное небытие, которое уступило место небытию и небытию, а за ними следующему и следующему…

   Шаги. Легкие приближающиеся шаги.
   Голос вдали произнес:
   – Она спит. Не тревожь ее.
   Запах твида, трубки, неизменного лосьона после бритья. Дэвид стоял рядом. И чуть поодаль безукоризненный запах доктора Джефферса.
   Она не стала открывать глаза.
   – Я не сплю, – тихо сказала она.
   Какой сюрприз, облегчение, что можешь говорить, жить.
   – Алиса, – сказал кто-то, взяв ее усталые руки. То был Дэвид.
   «Хочешь познакомиться с убийцей, Дэвид? – подумала она. – Я слышу, как твой голос просит разрешения посмотреть на него, значит, мне ничего не остается, как показать тебе его».
   Дэвид стоял над ней. Она открыла глаза. Комната стала в фокусе. Шевельнув ослабевшей рукой, она откинула одеяло.
   Убийца взглянул на Дэвида с крошечным, краснолицым, голубоглазым спокойствием. Его глубокие глаза сверкали.
   – Ax! – воскликнул Дэвид Лейбер. – Какой красивый ребенок!

   Когда Дэвид Лейбер приехал забирать домой жену и новорожденного, его ждал доктор Джефферс. Он жестом предложил Лейберу сесть, угостил сигарой, сам закурил, присел на край стола, долго серьезно попыхивал. Потом откашлялся, взглянул Дэвиду прямо в глаза и сказал:
   – Твоя жена не любит своего ребенка, Дейв.
   – Что?!
   – Ей пришлось нелегко. Твоя любовь ей очень понадобится в ближайшее время. Я тогда не все тебе сказал, в операционной у нее была истерика. То, что она говорила, – невероятно. Не стану повторять. Скажу главное: она чувствует себя чужой ребенку. Так вот, может, все очень просто и один-два вопроса все разъяснят. – Он пососал сигару, потом сказал: – Этот ребенок – желанный ребенок, Дейв?
   – Почему ты спрашиваешь?
   – Это важно.
   – Да. Да, это желанный ребенок. Мы оба хотели его. Алиса была так счастлива год назад, когда…
   – Гм… Тогда сложнее. Потому что если ребенок незапланированный, то подобные вещи объясняются тем, что женщине вообще ненавистна мысль о материнстве. К Алисе же это не подходит. – Доктор Джефферс вынул сигару изо рта, поскреб подбородок. – Тогда что-нибудь еще. Возможно, что-то случилось в детстве, а проявляется теперь. А может, это временно! Сомнение и страх бывают у всякой матери, испытавшей сильные муки и близость смерти, подобно Алисе. Если это так, то время залечит. Все-таки я считал, что должен рассказать тебе об этом, Дейв. Тебе это поможет быть мягким и терпеливым с ней, если она скажет что-нибудь о… ну… о том, что лучше бы ребенок не рождался. И если дела будут идти не очень гладко, заходите ко мне, втроем. Я всегда рад встретиться со старыми друзьями, ладно? Слушай, выкури еще сигару за… э… за ребенка.

   Был яркий весенний день. Автомобиль жужжал по широким, окаймленным деревьями бульварам. Синее небо, цветы, теплый ветер. Дейв говорил, закурил сигару, опять говорил. Алиса отвечала сразу, спокойно, все более расслабляясь. Но она держала ребенка не настолько крепко, не настолько тепло и не настолько по-матерински, чтобы рассеять подозрение, засевшее у Дейва в мозгах. Казалось, она держит фарфоровую куколку.
   – Ну, – сказал он наконец, улыбаясь. – Как мы его назовем?
   Алиса Лейбер провожала взглядом зеленые деревья, проносившиеся мимо.
   – Давай не будем сейчас это решать. Лучше подождем, пока не придумаем какое-нибудь необычное имя. Не дыми ему в лицо.
   Она произносила фразу за фразой, не меняя тона. Последнее замечание не содержало в себе ни материнского укора, ни интереса, ни раздражения. Она лишь проговорила его, и оно было сказано.
   Муж, смутившись, выбросил сигару из окна.
   – Прости, – сказал он.
   Ребенок покоился в объятиях материнских рук, тени от солнца и деревьев бежали по его лицу. Он раскрыл голубые глаза, подобные свежим голубым весенним цветам. Из его крошечного, розового, упругого ротика исторглись влажные звуки.
   Алиса мельком взглянула на ребенка. Ее муж почувствовал, как она вздрогнула у него за спиной.
   – Холодно? – спросил он.
   – Знобит. Лучше закрой окно, Дэвид.
   Непохоже на озноб. Он медленно поднял стекло.

   Ужин.
   Дейв принес малыша из детской, устроил его на новом высоком стульчике, беспорядочно и уютно обложив подушками.
   Алиса следила, как двигается ее нож и вилка.
   – Он еще не дорос до высокого стула, – сказала она.
   – Как-то смешно, что он есть, – сказал Дейв. Ему было хорошо. – Все смешно. И на работе. Заказов по горло. Если не буду осторожничать, заработаю еще пятнадцать тысяч в этом году. Эй, посмотри-ка на отпрыска! Обслюнявил себе весь подбородок! – Он потянулся, чтобы вытереть салфеткой рот ребенку. Краем глаза он заметил, что Алиса даже не взглянула. – Понятно, что это не очень-то интересно, – сказал он, принявшись снова за еду. – Но вообще-то можно предположить, что мать проявит хоть какой-то интерес к собственному ребенку!
   Алиса резко подняла голову:
   – Не разговаривай таким тоном! Не при нем! Потом, если тебе это необходимо.
   – Потом? – закричал он. – При нем, не при нем – какая разница? – Тут он сдержался, почувствовав себя виноватым. – Ну ладно. Не буду. Я понимаю, каково тебе.
   После ужина она позволила ему отнести ребенка наверх. Она не попросила его это сделать; она просто позволила.
   Спустившись вниз, он увидел, что она стоит у радио и слушает музыку, не слыша ее. Закрыв глаза, она, казалось, о чем-то спрашивала себя, чему-то удивлялась. Когда он вошел, она вздрогнула.
   Неожиданно она оказалась рядом, быстро обняла его, нежно, как прежде. Ее губы нашли губы Дейва, не отпускали. Он был ошеломлен. Теперь, когда ребенок исчез из комнаты и был наверху, она снова стала дышать, снова жить. Она чувствовала себя свободной. Стала шептать торопливо, бесконечно.
   – Спасибо, спасибо, дорогой. За то, что ты всегда такой, какой есть. Надежный, такой надежный!
   Он принужденно засмеялся:
   – Мой отец говорил мне: «Сын, обеспечь свою семью!»
   Она устало опустила голову, темными блестящими волосами касаясь его груди.
   – Ты совершил гораздо больше. Порой мне хочется жить так, как когда мы только поженились. Никакой ответственности. Никого, кроме нас. Никаких… никаких детей.
   Она сжала его руки, лицо ее было сверхъестественно бледным.
   – Ах, Дейв, когда-то были только ты и я. Мы охраняли друг друга, теперь мы охраняем ребенка, но мы ничем от него не защищены. Ты понимаешь? В больнице у меня хватило времени, чтобы поразмыслить. Мир жестокий…
   – Разве?
   – Да. Жестокий. Но от него нас охраняют законы. А когда нет законов, хранит любовь. Моя любовь хранит тебя от моих же оскорблений. Для меня ты более уязвим, чем для других, но любовь – твоя защита. Я не боюсь тебя, потому что любовь смягчает твой гнев, неестественные инстинкты, ненависть и незрелость. Ну… а ребенок? Он слишком мал, чтобы понимать, что такое любовь, или ее законы, или что-либо иное, пока мы не научим его. И в свой черед не станем уязвимыми для него.
   – Уязвимыми для ребенка? – Он отодвинул ее и тихо засмеялся.
   – Знает ли ребенок, что хорошо, а что плохо? – спросила она.
   – Нет. Но он узнает.
   – Но ребенок так мал, так аморален, так бессознателен. – Она замолчала. Высвободив руки, она резко повернулась: – Какой-то звук? Что это?
   Лейбер оглядел комнату:
   – Я не слышал…
   Она пристально глядела на дверь библиотеки.
   – Вон там, – медленно сказала она.
   Лейбер подошел к двери, открыл ее и включил в библиотеке свет.
   – Ничего. – Он вернулся к ней. – Ты устала. Пошли спать… прямо сейчас.
   Погасив свет, молча, они медленно поднялись по бесшумной лестнице холла. Наверху Алиса извинилась:
   – Я столько ерунды наговорила, дорогой. Прости меня. Я очень устала.
   Он понял и так и сказал.
   У двери детской она нерешительно остановилась. Резко повернула медную ручку и вошла внутрь. Он наблюдал, как она очень осторожно подошла к колыбели, заглянула туда и застыла, будто получила удар в лицо.
   – Дэвид!
   Лейбер шагнул вперед и подошел к колыбели.
   У ребенка было ярко-красное и очень мокрое лицо; его крошечный розовый ротик открывался и закрывался, открывался и закрывался; глаза пламенели синевой. Руками он хватал воздух.
   – Ой! – сказал Дейв. – Он только что плакал.
   – Разве? – Алиса Лейбер вцепилась в перила кроватки, стараясь удержаться. – Я не слышала.
   – Дверь была закрыта.
   – И поэтому он так тяжело дышит, поэтому у него такое красное лицо?
   – Ну да. Бедный малыш. Плакал в темноте совсем один. Пусть сегодня он поспит в нашей комнате – вдруг заплачет.
   – Ты его избалуешь, – сказала жена.
   Лейбер чувствовал на себе ее взгляд, когда катил кроватку в спальню. Он молча разделся, сел на край кровати. Вдруг поднял голову, тихо выругался и щелкнул пальцами.
   – Проклятие! Совсем забыл тебе сказать. В пятницу мне необходимо лететь в Чикаго.
   – Ах, Дэвид. – Ее голос затерялся в комнате.
   – Я отложил эту поездку на два месяца, и теперь настал критический момент. Я просто обязан ехать.
   – Я боюсь оставаться одна.
   – В пятницу к нам приедет новая кухарка. Она все время будет здесь. Через несколько дней я вернусь.
   – Я боюсь. Не знаю чего. Ты мне не поверишь, если скажу. Я, кажется, схожу с ума.
   Он уже лежал в кровати. Она выключила свет; было слышно, как она обошла кровать, откинула одеяло, скользнула внутрь. Он ощутил вблизи теплый женский запах. Он сказал:
   – Если хочешь, может, мне удастся задержаться на несколько дней…
   – Нет, – неуверенно ответила она. – Поезжай. Я знаю, это важно. Просто я все время думаю о том, что я тебе говорила. Законы, любовь и защита. Любовь защищает тебя от меня. Но ребенок… – Она вздохнула. – Чем ты защищен от ребенка, Дэвид?
   Прежде чем он успел ей ответить, объяснить, что глупо так рассуждать о младенцах, она неожиданно зажгла лампу около кровати.
   – Смотри, – указала она.
   Ребенок в кроватке не спал, а глубоким, пронзительным синим взглядом смотрел прямо на него.
   Снова погас свет. Она дрожала рядом с ним.
   – Нехорошо страшиться того, что породил. – Ее шепот понизился, стал резким, полным ненависти, быстрым. – Он хотел меня убить! Лежит здесь, подслушивает, ждет, когда ты уедешь, чтобы опять попытаться уничтожить меня! Я в этом уверена!
   Она стала всхлипывать.
   Долго она плакала в темноте. Успокоилась очень поздно. Дыхание ее стало тихим, теплым, размеренным, тело вздрогнуло от усталости, и она заснула.
   Он задремал.
   И прежде чем веки его тяжело сомкнулись, погружая его во все более и более глубокий сон, он услышал в комнате странный негромкий звук сознания и бодрствования.
   Звук крошечных, влажных, упругих губ.
   Малютка.
   А потом… сон.

   Утром сияло солнце. Алиса улыбалась.
   Дэвид Лейбер размахивал часами над кроваткой. «Смотри, малыш! Как блестит. Как красиво. Гляди. Гляди. Как блестит. Как красиво».
   Алиса улыбалась. Она сказала, чтобы он уезжал, летел в Чикаго, она будет очень смелой, беспокоиться нечего. Она присмотрит за ребенком. Она станет заботиться о нем, все в порядке.
   Самолет летел на восток. Небо, солнце, облака и Чикаго на горизонте. Дейва затянуло гонкой заказов, планов, банкетов, телефонных переговоров, споров на заседаниях. Но каждый день он писал письма и слал телеграммы Алисе и малышу.
   Вечером, на шестой день вдали от дома, раздался междугородный звонок. Лос-Анджелес.
   – Алиса?
   – Нет, Дейв. Это Джефферс.
   – Доктор!
   – Держи себя в руках, сынок. Алиса заболела. Будет лучше, если ближайшим рейсом ты возвратишься домой. Воспаление легких. Я сделаю все возможное, старина. Если бы не сразу после родов. Ей нужны силы.
   Лейбер положил трубку. Он встал, не чувствуя ни ног под собой, ни рук, ни тела. Гостиничный номер поплыл и стал распадаться на куски.
   – Алиса, – сказал он и слепо ткнулся в дверь.

   Пропеллеры вращались, вертелись, кружились, встали; время и пространство остались позади. Дверная ручка сама повернулась в его руке, пол под ногами обрел реальность, вокруг струились стены спальни, освещенный закатным солнцем, стоял спиной к окну доктор Джефферс. Алиса лежала в постели, словно вылепленная из густого снега, и ждала. Джефферс все говорил и говорил, спокойно, не умолкая, при свете лампы мягко тек и бесцветно журчал голос, то понижаясь, то повышаясь.
   – Твоя жена чересчур прекрасная мать, Дейв. Ее больше тревожил ребенок, чем она сама…
   Внезапно бледное лицо Алисы исказила гримаса, которая тут же исчезла, не успев закрепиться. Потом медленно, чуть улыбаясь, она начала говорить и говорила то, что обычно говорят матери: о том о сем, о каждой детали – поминутный отчет матери, сосредоточенной на миниатюрной жизни в кукольном домике. Но она не останавливалась – пружина была туго заведена, – и к ее тону прибавились гнев, страх и легкое отвращение, что не изменило выражения лица доктора Джефферса, но заставило сердце Дейва обратить внимание на ритм этого монолога, который все учащался и конца ему не было.
   – Ребенок не спал. Я думала, что он заболел. Он просто лежал в кроватке и смотрел, а по ночам плакал. Он плакал и плакал, очень громко, все ночи подряд. Я не могла успокоить его и не спала.
   Доктор Джефферс медленно-медленно покачал головой:
   – От переутомления подхватила воспаление легких. Но теперь она напичкана лекарствами и уже выкарабкивается из этой паршивой болезни.
   Дэвид почувствовал себя больным.
   – Малыш, как малыш?
   – В добром здравии. Важная персона!
   – Спасибо, доктор.
   Доктор вышел, спустился вниз по лестнице, открыл тихонько входную дверь и удалился.
   – Дэвид!
   Он повернулся на ее перепуганный шепот.
   – Снова этот ребенок. – Она стиснула ему руку. – Я лежала и внушала себе, что я дура, но ребенок знал, что я ослабла после болезни, и кричал без конца каждую ночь, а когда не плакал, то наступала такая тишина, что мне становилось страшно. Я знала, что, как только включу свет, он будет сверлить меня взглядом!
   Дэвид почувствовал, что его тело сжалось, словно кулак. Он вспомнил, как он видел, чувствовал, что ребенок не спит в темноте, не спит поздно ночью, когда детишки должны спать. Не спал, а лежал молча, как будто думал, и не плакал, а наблюдал из своей кроватки. Он отбросил эту мысль. Безумие.
   Алиса продолжала:
   – Я хотела убить ребенка. Да, хотела. Через день после твоего отъезда я пришла к нему в комнату и взяла его за горло и долго так стояла, размышляя, боясь. Потом я натянула ему на голову простыню, перевернула его лицом вниз и прижала, потом выбежала из комнаты, оставив его в таком положении.
   Он попытался остановить ее.
   – Нет, дай я доскажу до конца, – хрипло сказала она, уставившись в стену. – Когда я вышла из комнаты, я подумала: «Как просто. Дети задыхаются каждый день. Никто и не узнает». Но когда я вернулась взглянуть на него мертвого, Дэвид, он был жив! Да, жив, перевернулся на спину, живой, смеющийся и дышащий. После этого я не могла к нему прикоснуться. Я бросила его там и не возвращалась ни покормить, ни взглянуть, ни зачем-либо еще. Может быть, за ним смотрела кухарка. Не знаю. Одно я знаю: от его плача я не спала, и все ночи думала и ходила по комнатам, и вот заболела. – Она была уже на пределе. – Ребенок лежит там и придумывает, каким способом меня убить. Простейшим способом. Потому что ему известно, что я слишком много знаю о нем. Я не люблю его, мы не защищены друг от друга и никогда не будем.
   Она замолчала. Выговорившись, она наконец уснула. Дэвид Лейбер долго стоял над ней, не в состоянии пошевелиться. Кровь застыла в его жилах, ни одна клеточка не шевельнулась в нем, нигде, нигде.

   Наутро ему оставалось лишь одно. Что он и сделал. Он пошел к доктору Джефферсу и, рассказав ему все, выслушал терпеливые советы Джефферса.
   – Давай во всем разберемся не спеша, сынок. Бывает, что матери ненавидят своих детей. У нас существует для этого специальный термин – амбивалентность. Способность любить и ненавидеть одновременно. Любовники часто ненавидят друг друга. Дети чувствуют отвращение к своим матерям…
   Лейбер перебил:
   – Я никогда не ненавидел свою мать.
   – Естественно, ты никогда в этом сам себе не признаешься. Людей не радует осознание того, что они ненавидят своих близких.
   – Значит, Алиса ненавидит ребенка.
   – Скажем так: у нее навязчивая идея. Это больше чем обычная амбивалентность. Кесарево сечение вызволило дитя на свет и чуть не лишило Алису жизни. Она винит ребенка в том, что чуть не умерла и заболела воспалением легких. Она проецирует свои несчастья, обвиняя находящийся под рукой объект и выдавая его за источник бед. Мы все так поступаем. Мы натыкаемся на стул и проклинаем мебель, а не собственную неуклюжесть. Мы промахиваемся, играя в гольф, и ругаем траву, либо биту, либо мяч. Если наше дело кончается крахом, то виноваты боги, погода, фортуна. Я могу лишь повторить то, что уже говорил. Люби ее. Лучшее лекарство на свете. Найди способ, как показать ей свою привязанность, защити ее. Придумай, как показать ей, что ребенок безопасен и невинен. Сделай так, чтобы она почувствовала, что он стоил того риска. Немного погодя она успокоится, перестанет думать о смерти и полюбит ребенка. Если примерно через месяц она не придет в себя, обратись ко мне. Теперь ступай и не смотри такими глазами.

   Наступило лето, стало легче, казалось, что все пришло в норму. Дейв работал, целиком погрузившись в дела конторы, но при этом уделял много времени и жене. Она, в свою очередь, подолгу гуляла, набиралась сил, иногда играла в бадминтон. Она больше не срывалась. Казалось, она избавилась от своих страхов.
   Лишь однажды в полночь, когда летний ветер внезапно пролетел вокруг дома, теплый и мягкий, встряхнув деревья, словно множество блестящих тамбуринов, Алиса проснулась, дрожа, и скользнула в объятия мужа, чтобы он успокоил ее и спросил, что случилось.
   Она ответила:
   – Здесь кто-то есть, следит за нами.
   Он зажег свет.
   – Опять эти сны, – сказал он. – Правда, тебе уже лучше. Ты давно не тревожилась.
   Она вздохнула, когда он щелкнул выключателем, и вдруг заснула. Обнимая ее, он около получаса размышлял о том, какая она милая и непредсказуемая.
   Вдруг он услышал, как дверь спальни приоткрылась на несколько дюймов.
   За дверью никого не было. И она не могла открыться сама. Ветер стих.
   Он ждал. Прошел час, как ему показалось, а он все тихо лежал в темноте.
   Затем далеко, завывая подобно крошечному метеориту, затухающему в безбрежной чернильной бездне космоса, заплакал ребенок в детской.
   Маленький одинокий звук среди мириад звезд, и тьма, и дыхание женщины в его руках, и ветер, снова зашелестевший среди деревьев.
   Лейбер медленно сосчитал до ста. Плач продолжался.
   Осторожно высвободившись из рук Алисы, он соскользнул с кровати, надел тапочки, халат и тихо двинулся по комнате.
   Надо спуститься вниз, согреть молока, подумал он, подняться наверх и…
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация