А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Совсем как живая" (страница 31)

   Эпилог

   Мария Леонтьева купила букет белых роз, приехала в аэропорт – встречать дочь с мужем. Она стояла с этим букетом посреди шумного и взволнованного людского потока, как героиня черно-белого, утонченного, старого итальянского кино. Черное платье, тонкое страдальческое лицо, темные, широко распахнутые глаза, взгляд над всеми, мимо всех… Она их увидела! Они шли словно из другого кадра того же кино: Ульяна, затянутая в кремовый, облегающий костюм, с таким же тонким, необычным лицом, такими же глазами, как у матери, только в них – горячий свет солнца, любви и победы. И он, ее возлюбленный, с которым они обвенчались, – прекрасный и счастливый. Мария попробовала сделать шаг к ним навстречу, но ноги не слушались. Белые розы рассыпались, когда дочь бросилась ей на шею.
   – Я не верила, что увижу тебя, – только и смогла сказать Мария…
   Они вошли в квартиру. Толя, младший брат, стоял в прихожей и смотрел только на сестру. Она обняла его:
   – Я так соскучилась.
   – Это правда? – строго спросил он. – Все страшное кончилось? Мы будем жить вместе?
   – Конечно. – Она его затормошила, пряча повлажневшие глаза. – Я потом тебе покажу подарки. Сначала мы умоемся, переоденемся.
   – Нет, – вмешался Димитрис. – Мы, конечно, умоемся, переоденемся. Но потом мы с Толей будем готовить греческие салаты: я все привез. Будем обедать, пить вино и только потом вручим подарки.
   Все поняли, что в доме появился хозяин. И он понимал, что сейчас нужно оставить мать и дочь наедине. Они встретились после разлуки, которая могла стать вечностью…
   Ульяна в легком домашнем платье вошла в комнату Марии. Остановилась у портретов отца и Василия, под которыми горели лампадки.
   – Бедная моя, – повернулась она к матери. – Ты была одна в этом несчастье.
   – В трагедии любой человек – один, – ответила Мария. – Бог дает ему крест и говорит: неси, сколько сможешь.
   – Ты повесила их портреты рядом?
   – Да, как видишь. Жизнь не переделаешь. Твой отец был моим первым мужчиной, Василий – вторым и последним.
   – Как это произошло?
   – Я убила его. Узнала, что на вас напали, решила, что тебя больше нет, пришла и сказала: будь ты проклят. Не живи. Он послушал меня.
   – Мама, ты ни в чем не виновата… Мы обе знаем, что они за люди… Папа… Мы все… Разве мы жили?
   – Да, мы знали. Василий сказал, что имел отношение к гибели Виктора. Не прямое, конечно. Убийцы сейчас в тюрьме. Знаешь, когда Василий умер, я почувствовала, что он нас любил по-настоящему. Меня и тебя. При его жизни мне это было не важно. А сейчас, извини, душа болит… Несчастный безумец Вадим, который превратил твою жизнь в ад, он без отца из этой истории, конечно, не выберется. Его, скорее всего, признают невменяемым. Мне сказали, что он окончательно сошел с ума в тюрьме. Мне жаль его мать.
   – Я так счастлива сейчас, мама, что мне жалко даже Вадима. Грех это говорить, но благодаря Вадиму мы с Димой прошли сквозь такие испытания, что теперь точно знаем: никто никогда так не любил, как мы, никто не был столь близок, столь богат…
   – Мне кажется, я жила ради этих слов…
* * *
   – Черт, – сказал Коля, появляясь на кухне, где Марина готовила обед. – Выясняется, что я такой же нищий, как и был. Практически. Купил машину, Николаев принес мне сдачу с моего гонорара – он оказался честным, не взял даже на чай, – я решил присмотреть тебе подарок, у тебя же завтра день рождения. Полез в Интернет, набрал всего лишь слово «платье»… Елки, я не в курсе цен! Ты знаешь дизайнера Дэбби Вингхэм?
   – Ну, слышала.
   – Так у меня не хватает средств даже на рукав ее последнего платья. Оно стоит пять с половиной миллионов долларов, весит, правда, тринадцать килограммов. Это, мне кажется, минус.
   – Это огромный минус. Я же не верблюдица – таскать на себе такие тяжести. Не переживай.
   – Я переживаю. Я считаю, сколько нужно взять заказов на убийства, чтобы прилично одеть женщину…
   – Ну, какой ты неисправимый идиот. – Она всплеснула руками. – Прав Николаев. Просто шут какой-то.
   – Я – шут, ну и что же… Он кто – вот в чем вопрос? Когда я выхожу в трусах из спальни или в халате из ванной, он в гостиной на полу учит играть в шахматы трехлетнего Артема, я только соберусь погулять с Грэем, а они уже возвращаются с Николаевым – лапы мыть. Я думаю, что чего-то не понимаю в жизни, вернее, ничего не понимаю. Наверное, меня мама чем-то не тем в детстве кормила. А как ты все это видишь?
   – Так, как есть. Он – одинокий, не очень, точнее, совсем неудобный человек. При этом очень благородный и преданный, согласись. Он привык спасать то меня, то тебя. Во время этого занятия привязался к ребенку. К собаке тоже. Стал сам немного ребенком. Он тебе мешает? Он ведь даже не каждый день приходит.
   – Нет, конечно, нет. Он приходит через день. Вот если бы приходил каждый день – он бы мне мешал. Ты все доходчиво объяснила. Я, пожалуй, пойду посплю. Потом буду думать над концепцией нового журнала. Мне Кольцов для него обещал таскать горячие скандалы. На платье нам не хватает, но журнал запустим как-нибудь…
   – Поспи, – улыбнулась Марина. – У тебя точно все получится. Только впиши в эту концепцию руководство процессом с домашнего дивана. Иначе – пролет.
   – Отличная идея. С нее и начну.
   Коля пошел спать, Артем был в садике. Марина закончила с готовкой, пришла в гостиную, села на диван. Опять вспомнила все сначала. Как изменилась ее жизнь! После признания Александра она продолжала ходить в больницу каждый день, ухаживала за ним, разговаривала со свекровью – о здоровье Саши и больше ни о чем. Потом они привезли его в квартиру. Он, очень бледный и слабый, сразу прошел в спальню, лег на кровать и закрыл глаза. Марина отпустила няню, собрала ребенка, тихонько вошла в комнату, подошла к Александру, коснулась губами его щеки и сказала:
   – Прощай, милый. Мы уходим. Тебе так будет легче. Мама тебе поможет. Если что-то понадобится, звони. Мы с Артемом сразу приедем.
   Он кивнул, не открывая глаз. Она с болью увидела слезы под плотно сжатыми ресницами, выбежала из комнаты, попрощалась с Ниной Валентиновной. Они с Артемом ушли… Под дубом ждал Коля. Неподалеку стояла машина, которую он купил.
   – Ты давно ждешь? – спросила она.
   – Нет. Всего четыре часа.
   Они приехали в его квартиру и стали жить, ничего не загадывая наперед. Он ждал, когда она скажет: «Я все решила. Мы точно будем вместе». Она ждала, когда ее отпустит страшная печаль. Ей никогда не было так приятно и уютно с другим человеком. Она как будто вернулась домой. К нему – родному, смешному, очень домашнему. У нее никогда не было таких легких и теплых отношений с Александром. Она еще не разрешила себе это сказать, но столь сильного физического притяжения к мужчине она, оказывается, не знала. Но части картины не складывались. Александр – отец малыша, они расстались не так, как люди, сознательно решившие изменить свою жизнь. Судьба швырнула их в водоворот мучительных событий, которые от них не зависели. Все оборвалось жестоко, руины не стали прошлым и убивали надежды на будущее…
   – Тебе грустно? – Коля стоял рядом и внимательно смотрел на нее. – Что не так?
   – Мне так грустно, что я не знаю, что с этим делать. А ты знаешь?
   – Знаю. «Шоколадом лечить печаль и смеяться в лицо прохожим». Все пройдет, моя милая, моя красивая, самая лучшая жертва на свете.
   – Да? Я тебе верю, хотя тебе верить – просто смешно.
   – Ну вот видишь. А говоришь, грустно. Придет Николаев, мы вообще над ним обхохочемся. Я научил Артема играть в шахматы лучше его…
* * *
   Сергей Кольцов глотнул кофе и задумался.
   – Слава, мне кажется, талант не пропьешь. Учит тебя Александр Васильевич, учит: ну, в смысле «евреи, не жалейте заварки». Я наблюдаю, как ты с каждым разом бухаешь в турку не просто больше кофе, ты уже вроде бы и воду из пипетки добавляешь. А получается все равно твоя непревзойденная бурда. Александр Васильевич, как вы это объясняете?
   – Человеческая уникальность всегда прорвется, – рассмеялся Масленников. – Я даже стал что-то находить в Славином кофе.
   – Игруны, – проворчал Земцов. – Вот я тоже удивляюсь. Мы с вами, Александр Васильевич, две старые рабочие клячи, всегда в работе. Но я вижу: вам не со мной интересно, вы всегда поддерживаете этого бездельника и пустозвона. Мне рассказали ужасную историю. Он опять мужа какой-то гламурной бабенки подловил… стыдно сказать – на другой гламурной бабенке. Вам это не противно?
   – Мне – нет. Полагаю, они все при таком раскладе поимели – каждый свой интерес. Я прав, Сережа?
   – В точку. И будем продолжать его иметь. Кстати, моя клиентка и подруга Моника – наш верный информатор по только что завершенному делу об убийстве Князевой. Если бы не она, мы бы пасли не того Осоцкого. В благодарность за сотрудничество, с большой скидкой я и застукал этого еще не мужа, но жениха в крайне неудобной позе. Я даже удивился, честно. Показать фото?
   – Господь с тобой, Сережа. Мы же кофе пьем.
   – А, ну да. Мы можем пить кофе, только глядя на Славу или на покойников, от созерцания живых людей за живым делом нас душат жаба и слезы. Вы меня обидели.
   – У нас есть воображение, Сережа, – успокоил его Масленников. – В этих живых делах никто ничего нового не придумал. Я что-то не понял, в чем успех твоего предприятия? Если Моника потеряла потенциального мужа, за что скидка?
   – Еще больше обижаете. Она получила нежнейшего, преданного и верного – не сойти мне с этого места – мужа. Они уже даже составили брачный контракт, от которого он в восторге. Это я к тому, что каждый схватил свой интерес. Моника – богатая женщина после нашего предыдущего развода. Женившись на ней, этот клипмейкер тоже станет богатым человеком, но при одном условии – жесткой моногамии. Чуть что – останется с голым задом.
   – Тьфу, – прокомментировал Слава. – В смысле – молодец!
   – Не стоит комплиментов. Меня поразило одно обстоятельство. Как кровожадны женщины! Вы не поверите. В свете, конечно, говорят об убийстве Виктории Князевой, появлении Ульяны Леонтьевой, которое связывают с арестом Вадима Осоцкого. Я немного рассказал Монике о сути дела. Как Ульяна выехала по документам Князевой. Между нами, конечно. Моника – могила. Так вы представляете, чего она сначала захотела. Просто загорелась. Узнав, что ее суженый спит с одной моделью, она попросила меня достать ей чей-нибудь труп! Подложить ему, потом попугать, что он подозревается в убийстве… Ну, это, говорит, наверняка сделает его верным на всю оставшуюся жизнь. Я был в шоке. Моника, говорю, он же станет слишком верным. Настолько, что сможет петь альтом в церковном хоре…
   – Все. Больше не могу. – Слава резко поднялся. – У меня на кухне водка есть.
   – Отлично, – сказал Сергей. – Она поможет вам побыть один вечер без меня. А я откланяюсь. Дело… Точнее, мне надо. Сегодня сорок дней со дня убийства Виктории. Мне днем позвонил Петр, говорит: один я. После работы собирался на кладбище, мать брать нельзя, она все это тяжело пережила. В общем, я туда.
   Сергей нашел Петра на участке. Он стоял, бессильно опустив руки перед тремя могилами – одна с памятником и снимком покойной жены, два холмика с крестами, один совсем крошечный. Памятников пока не было. Только портрет Виктории, прислоненный к кресту. Сергей аккуратно разложил цветы на холмиках. Белые маленькие гвоздички на детской могиле, багровые георгины – перед портретом Виктории. Красные розы – к памятнику ее матери.
   – Вот и вся моя семья, – сказал Петр. – Ну, мама еще, конечно. Но она не разговаривает даже. Не больна, просто не может. Ну, и эта убийца в тюрьме…
   – О последней забудь. Она тебе семьей никогда не была. А дети… У меня детей нет и не было… Надеюсь. Но, говорят, они не уходят… Ну где-то же они есть. Ты не торопись. Живи как живется. Побудь один. Работай, тоскуй, лови хорошие воспоминания… Тебе должно повезти. Я много разных людей повидал. Поверь: такой приличный мужик, как ты, – редкость. Одна просьба. Когда тебе покажется, что ты встретил подходящую женщину, познакомь ее со мной. До свадьбы. Доверчивый ты очень.
   Петр не смог сдержать улыбки.
   – Серега, если мы в таком тандеме… Я – сильно доверчивый. Ты – наоборот. Мы ж будем женские колонии контингентом пополнять.
   – Так мы ж не звери, – кротко ответил Сергей. – Мы просто вовремя погасим преступные мысли… Поехали к тебе, помянем твою семью.
* * *
   Он шел по темной улице с редкими прохожими, с опечаленными деревьями по обочинам, которые роняли желтые листья ему под ноги… Он так гулял, не спеша, без цели, наверное, впервые после детства. Потом жизнь его посылала только вперед, туда, где опасно, где без него никак, где лишь с ним можно догнать, спасти, победить… Он привык доверять только себе. Его выстрел всегда попадет в цель. Его враги могут лишь просить пощады. Его друзья за ним как за каменной стеной. И любой, кто попадет в беду, пусть позовет, он услышит… Что же с ним приключилось, с храбрым командиром Николаевым? Что ж ему так не по себе: вдруг появилось и лишнее время, и полно мест, куда его почему-то тянет. Потому что нельзя вечно торчать в чужом доме, смотреть на чужую женщину, играть с чужим ребенком, гулять с чужой собакой… Этот обалдуй Кузнецов оказался, в общем, неплохим парнем. Он его терпит. Они даже не особенно друг другу мешают в одной квартире, перемещаясь каждый по своей траектории. Просто путеводная звезда у них одна – Марина. Головы невольно поворачиваются за ней, взгляды встречаются, они оба удивляются: что за дела? И он уходит к себе, а они остаются.
   «Чем я занимаюсь?» – строго спросил он себя. И ответил прямо, как всегда: «Охраняю. Ловлю над пропастью. Они позовут, а я здесь. Они все как дети». Он представил себе Артема, вспомнил, как тот ему сказал: «Ты мой Николаев», улыбнулся. Наконец он кому-то принадлежит. А дальше… Кузнецов часто повторяет эту строчку из стихов, которые Андрею очень нравятся: «Как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево…» Кто знает, что дальше…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация