А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Возвращенец. «Элита пушечного мяса»" (страница 14)

   Для Вовиных ушей стук брошенных с берега сходен был слаще любой музыки. Некоторые сиганули прямо в воду, но Три Процента поостерегся, как ни хотелось побыстрее оказаться на берегу. Рана болела, да и обсушиться потом будет негде, а морозы уже приличные стоят, особенно по ночам. Оказавшись на твердой земле, Лопухов с трудом отыскал «своего» капитана. Тот раздал раненым их документы и сказал:
   – Госпиталь находится в Капустином Яру. Легкораненые должны следовать туда своим ходом.
   Где этот Капустин Яр? Сколько туда идти? Капитан и сам знал только приблизительно.
   – Километров пятьдесят. Идите по этой дороге, там спросите.
   Всего таких легкораненых набралось человек двадцать, старшим назначили какого-то лейтенанта. Двинулись. Рассвет осенью поздний. Когда на востоке обозначилась светлая полоса, пройти успели километров десять. Шли по обочине, растянувшись на полсотни метров, дорога была занята войсками, идущими навстречу.
   Вова ковылял одним из последних. Рана воспалилась, выматывала постоянная дергающая боль в руке. К рассвету он уже находился в полуобморочном состоянии, механически передвигая ноги, удерживал тускнеющим взглядом спину идущего впереди. По этой причине он и не обратил внимания на то, что дорога очистилась. Идти по натоптанной и накатанной дороге было не в пример удобнее, скорость основной группы увеличилась, а Лопухов и еще пара доходяг отставали все больше.
   Грохот взрыва ударил по ушам. Вова чисто механически упал, зашипев от боли. Никто не орал «Воздух! Ложись!», пара «мессеров» незамеченной зашла на дорогу, сыпанула несколько мелких бомб на группу раненых, потом прошлась по ней из пушек и пулеметов, сделала еще один заход и ушла. Решение идти днем было большой ошибкой. Днем дорога постоянно подвергалась ударам немецкой авиации. Фрицы творили, что хотели, гонялись даже за отдельными пешеходами. Наши истребители появлялись редко и, как правило, были в меньшинстве.
   Три Процента поднял голову, огляделся, прислушался. Кажется, ушли окончательно. Перед ним кто-то зашевелился, потом еще один. Из двух десятков, остались только трое, те, кто шел в хвосте. С трудом поднявшись, Вова закинул на правое плечо свой сидор.
   – Пошли.
   Один из еще двух выживших не согласился.
   – Надо посмотреть, может, еще кто жив.
   Остальные лежали неподвижно, никто даже не стонал, но наверняка среди них были еще живые.
   – И чем ты им поможешь? Пошли, лучше не знать.
   Пройдя полсотни метров, Вова оглянулся, остальные ковыляли за ним. Дорога по-прежнему была пустынной, а у них, кроме пары индивидуальных пакетов, ничего не было. Отошли еще на километр и свернули в неглубокий овраг. Идти дальше не было сил.
   – Давай перевяжу.
   У одного из попутчиков сбилась повязка на руке, и Вова решил ему помочь, благо пакет был.
   – Тебя как зовут?
   – Смотря, кто зовет. А по паспорту Владимир.
   – Николай, – представился перевязываемый.
   Третий не представился, он заснул, едва опустившись на снег.
   – Дергать?
   Бинт намертво присох к ране.
   – Дергай. А-а-а!!! М-мать!..
   – Терпи.
   – Твою же!..
   Не обращая внимания на вопли, Вова закрепил повязку.
   – Спасибо.
   – Всегда пожалуйста.
   – Что дальше делать будем?
   – Спать. Как стемнеет, пойдем дальше.
   Разбудила Вову все та же дергающая боль. Было еще светло и, сколько осталось до темноты, было неизвестно. Приподнявшись, он невольно застонал, разминая затекшие конечности.
   – Доброе утро, – приветствовал его новый знакомый.
   Вова не ответил, ему было совсем хреново.
   – Пожевать чего есть?
   Вова отрицательно покачал головой.
   – Вот и у нас нет.
   Николай оказался разговорчивым. Лопухов слушал его болтовню, временами впадая в забытье.
   – Я везучий: в Сталинграде больше месяца продержался и ни одной царапины. А ведь в самом пекле были, с одной стороны тракторный, с другой «Баррикады». Каждый день по нескольку раз бомбили, как в семь утра начнут и до темноты. Полутонка как даст! Меня со дна окопа на бруствер выкинуло, жив остался. Еще двоих из отделения живыми откопали, остальные там и остались. И ранили меня удачно, навылет, и через Волгу благополучно переправился, и здесь меня ни бомбы, ни пули не взяли.
   – Все мы тут везучие, – с трудом разлепил пересохшие губы Вова, – особенно я, по полной программе попал.
   – Э-э, да ты совсем плох. Вот, водички попей.
   В губы ткнулось холодное горло фляжки, ледяная вода проникла в рот, скатилась дальше по пищеводу.
   – А я и повоевать-то толком не успел. Только высадились, ба-бах и все.
   Третий выглядел получше Вовы с Николаем, почище. Дальнейшую нить разговора Лопухов потерял, лежал, находясь на грани потери сознания до самой темноты. Он не чувствовал, как его вытащили к дороге, Николай остановил одну из идущих в тыл, машин буквально бросившись под колеса, водитель успел нажать на тормоз в последнюю секунду.
   – Куда я его возьму? У меня и так полный кузов тяжелых!
   Сопровождавшая раненых санинструктор пощупала Вовин пульс, положила ладонь на раскаленный лоб.
   – Грузите!
   Вову впихнули буквально поверх других раненых. Четыре часа спустя, его стянули с трупа, несколько раненых умерли по дороге, не доехав до госпиталя.
   Вову положили на лавку в каком-то коридоре, все происходящее он воспринимал с трудом. Сквозь туман и вату в ушах в его сознание с трудом проникали слова: осколок, воспаление, гангрена и самое страшное – ампутация. Нет, нет, только не ампутация! Лучше сдохнуть! Но даже губ не разлепить, слова не сказать. Опять куда-то несут, раздевают.
   – Пей, пей, вот так.
   Вода не принесла облегчения, наоборот, опалила рот, огнем прокатилась по организму и пожаром разлилась в животе. Да это же спирт! Снова чьи-то руки подхватывают и несут, кладут на что-то твердое. А это что за ночной кошмар? Здоровенный мужик в окровавленной одежде.
   – Держите его.
   Навалились, вцепились в руки, в ноги. Резкая вспышка боли.
   – А-а-а-а-а! Пустите, сволочи!
   Не отпускают, держат, а пытка продолжается, и разум пытается ускользнуть в спасительную черноту потери сознания, но не может, не может, не может… Мама, мамочка… Звяканье металла о металл он услышал неожиданно четко. Вроде стало немного полегче. Ну когда, когда же все это закончится?
   – Этого уносите, готовьте следующего.
   Сознание, наконец, померкло, а может, просто спирт подействовал.
   – Марь Иванна, тут новенький проснулся.
   Проснулся – это громко сказано, скорее, вернулся в реальность, но еще не до конца. Попробовал пошевелить левой рукой, та отозвалась сильной болью. Хорошо, значит, на месте, не оттяпали. Марией Ивановной оказалась сильно уставшая низенькая женщина, лет сорока, в некогда белом халате.
   – Есть хочешь?
   – Хочу.
   Вовину радость немедленно обломала жестокая реальность.
   – Потерпи, обед через два часа.
   – Обед?
   – Ну да. Ты же сутки проспал. А вообще, операция прошла хорошо, осколок вынули, хирург сказал, что с рукой все будет в порядке. Скоро тебя дальше отправят.
   Дальше – это хорошо, рука на месте – еще лучше, а до обеда еще два часа – это плохо. Оглядевшись, он подумал, что попал в местный филиал ада. Видимо, раньше это была школа, а сейчас в классе, где раньше учились детишки, лежали раненые. На тоненьких матрасах, на собственных шинелях, на деревянном полу. Лежали везде, где только можно. Крики, стоны, горячечный бред. Некоторые лежали неподвижно, пойди пойми, живы или уже умерли. Посреди всего этого металась маленькая немолодая женщина в медицинском халате.
   На Вовиных глазах двое санитаров вынесли умершего. Выносили, перешагивая через лежащих. Тут же принесли нового раненого и вынесли еще одного. Вова опустил веки и попытался абстрагироваться от всего происходящего и от урчания в пустом животе. Два часа, еще два часа до обеда. Очень долго.
   Через пару дней Лопухову стало легче, и он перешел в разряд ходячих. Видел хирурга, делавшего ему операцию. Метр шестьдесят вместе с шапкой, а перед операцией он показался просто огромным, глюки, не иначе. Раненых везли каждый день, госпиталь был переполнен. Тех, кому не хватило места, размещали в домах местных жителей. И смертность. Умирали каждый день, десятками. Прежний госпиталь на этом фоне казался оазисом благополучия. Надо было как-то выбираться отсюда.
   – Попробуйте добраться до Саратова, – посоветовала добрейшая Мария Ивановна, – там, говорят, хороший эвакогоспиталь.
   Вове выдали документы, в хозчасти он получил талончики на питание. Сказали, что пункты питания находятся на железнодорожных станциях. Утром в компании таких же ходячих Лопухов отправился на станцию. Шел налегке, где исчез сидор со всеми честно нажитыми шмотками, он не помнил. Про Николая он плохо думать не мог, понимал, что обязан ему жизнью. Может, спаситель просто забыл про Вовино добро, может, уже здесь, в госпитале, кто-нибудь сидор прибрал, пока Вову оперировали.
   Поселок располагался на берегу соляного озера. Соль здесь добывали еще с допетровских времен, и заводик соляной имелся. Едва подошли к станции, как донеслось хорошо знакомое, хотя и едва слышимое гудение.
   – Бежим!
   Несколько человек послушались, рванулись к заводику. Там на берегу Вова приметил огромные металлические трубы. В такой трубе ни снаряды авиационных пушек, ни осколки не страшны, только прямое попадание бомбы, но попасть в трубу можно только случайно. Едва забрались, в трубу, как грохнули первые взрывы. Если защитные свойства трубы были на должном уровне, то акустические оказались ниже всякой критики. Какой-то обломок или осколок попал в трубу, та отозвалась басовитым гулом. Раненые, кто успел в ней спрятаться, моментально оглохли и инстинктивно подались подальше от входа.
   Бомбежка длилась минут десять. Когда утихли взрывы, попробовали выбраться из укрытия, но не тут-то было, выход оказался основательно завален. Разбирать завал в темноте и тесноте Вову не прикололо. «У любой трубы есть два выхода», – решил он и, протиснувшись, мимо скопившихся у завала, направился в противоположную сторону. Труба понемногу снижалась, вскоре впереди забрезжил свет, а под ногами захлюпала вода. Соленая. Вскоре Лопухов выбрался на берег озера, благо труба в воду уходила неглубоко.
   Заводу досталось несильно, но, пробираясь обратно к станции, Три Процента наткнулся на склад готовой продукции. Керосин, соль и спички. Сейчас перед ним лежала одна из трех основных составляющих товарного потребления любой военной экономики. Воровато оглянувшись и убедившись, что никто не видит, он нагреб соли, куда только мог, еще раз пожалев о потерянном вещмешке. Вот туда бы можно было набрать… Набрать-то можно, а унести? Соль она того, тяжелая, а путь предстоял неблизкий.
   В этом Лопухов убедился, едва подойдя к станции. Вот где вовсю порезвились геринговские асы. Пожрать здесь точно не удастся, как и отсюда уехать. В ближайшие сутки поездов точно не будет.
   – Что дальше делать будем?
   Рядом с Вовой стоял высокий худой красноармеец с белеющей из-под шапки повязкой.
   – Я пешком пойду, – решил Вова.
   – А дойдем?
   – Не знаю. Но тут точно хана.
   Вместе с ним рискнули двинуться еще пятеро, самые здоровые. За три часа успели пройти километров десять. Шли по путям на север. Впереди уже обозначились постройки следующей станции, но, к счастью, дойти до нее не успели, налет девятки «лаптежников» наблюдали со стороны. «Юнкерсы» устроили привычную карусель, сначала вывалили бомбовой груз, потом прошлись из пулеметов. Судя по поднимавшимся в районе станции клубам дыма, отоварить выданные талоны там тоже не удастся. В Вовину голову пришла мысль.
   – В семь они начинают бомбить Сталинград, а вторым вылетом штурмуют железную дорогу, – догадался он.
   – А нам что с этого?
   – Надо дальше идти по ночам, а на станциях появляться ранним утром, когда продовольственный пункт уже работает, а немцы прилететь еще не успели.
   На следующей станции им повезло, придя затемно, они успели получить по куску хлеба и миске жидкого, зато горячего супа. Даже смогли забраться в эшелон, который должен был отправиться на север. Но время шло, а эшелон так и продолжал стоять на месте. Вовины нервы не выдержали.
   – Ну его на хрен! Пошли отсюда.
   Некоторые решили рискнуть и остаться, ушли вчетвером. Село при станции было большое, вдоль железной дороги растянулось километров на пять. Час спустя раненые едва вышли за окраину и смогли увидеть, как немецкие самолеты разносили очередную станцию.
   – Ладно, чего зря смотреть – прервал это занятие высокий с перевязанной головой, – пошли дальше.
   До Саратова добирались целую неделю. Где-то удавалось реализовать полученные талоны, где-то пускали на обмен добытую Вовой соль, где-то так выпрашивали. Рана опять воспалилась, и Лопухову по дороге становилось все хуже и хуже. Если в начале пути он шел довольно бодро, то к концу еле передвигал ноги.
   В Саратовском госпитале ему, наконец, оказали квалифицированную помощь. Когда повязку отодрали от раны, Три Процента чуть не потерял сознание сначала от боли, а потом от ее вида, в ране копошились мерзкие белые черви.
   – Это хорошо, – сказал врач, – они выели омертвевшие ткани и спасли от гангрены.
   Может, с медицинской точки зрения, оно, действительно, хорошо, но кому приятно, когда тебя заживо жрут черви еще до того, как похоронили? Выяснилось, что попавший в руку осколок занес туда кусочки шинельного сукна, а хирург, вынимавший осколок, их не заметил. Здесь Вове сделали повторную операцию, почистили рану, и он, наконец, окончательно пошел на поправку. Кормили, надо сказать, весьма прилично. Начальник госпиталя, военврач первого ранга, сумел как-то договориться с председателем местного колхоза, и овощи в госпитальную кухню поступали в нужном количестве и без гнилья.
   Однако надолго в Саратове Три Процента не задержался, госпиталь был прифронтовым, поток раненых не ослабевал. Через неделю Лопухова погрузили в санитарный эшелон, а выгрузили аж в Новосибирске. Начинался новый круг Вовиного ада.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация