А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Снеговик" (страница 42)

   Глава 37

День двадцать второй. Папа
   Юнас приоткрыл глаза: ему почудилось, что он слышит звон своей «музыки ветра». Нет, тихо. Мальчик снова задремал. Несколько минут спустя он вновь открыл глаза, уловив какие-то неясные звуки. В его комнате кто-то был. Отец. Он сидел на краю кровати и приглушенно всхлипывал.
   Юнас сел на постели. Положил ладошку отцу на плечо и почувствовал, как оно вздрагивает. Удивительно, он как-то раньше не замечал, какие у отца худые плечи.
   – Они… они ее нашли, – захлебываясь, сказал отец. – Маму…
   – Знаю, – ответил Юнас. – Я видел во сне.
   Отец изумленно уставился на него. В лунном свете, пробивавшемся из-за штор, Юнас разглядел на его щеках слезы.
   – Теперь нас только двое, папа, – проговорил мальчик.
   Отец открыл рот. Один раз, второй. Но не произнес ни звука, а протянул руки, обнял Юнаса и прижал к себе. Прижал сильно. Юнас положил голову отцу на плечо и почувствовал, как горячие слезы капают ему на макушку.
   – Знаешь что, Юнас? – прошептал отец сквозь рыдания. – Я так рад, что ты у меня есть. Ты мое самое большое сокровище. Мой мальчик. Слышишь? Ты мой мальчик. И всегда им будешь. Как думаешь, мы справимся?
   – Конечно, папа, – прошептал Юнас ему в ответ. – Мы справимся. Ты и я.

   Глава 38

Декабрь 2004 года. Лебеди
   Зима была в разгаре, а за больничным окном под стальным небом лежала голая коричневая земля. На шоссе клацали по сухому асфальту шипованные покрышки, а через пешеходный мост спешили прохожие, спрятав лица за поднятыми воротниками пальто. Зато тут, под крышей, люди чувствовали себя ближе друг другу, в палате на столе горела свеча, отмечая первое воскресенье Рождественского поста.
   Харри остановился в дверях. Столе Эуне откинулся на спинку кровати и, судя по всему, только что сказал что-то забавное начальнику криминалистического отдела Беате Лённ. Она расхохоталась. На руках у нее сидел розовощекий малыш и, открыв рот, круглыми глазами смотрел на Харри.
   – Друг мой! – пробасил Столе, заметив инспектора.
   Харри вошел, поклонился, обнял Беату и протянул руку Эуне.
   – Выглядишь лучше, чем в прошлый раз, – сказал Харри.
   – Ты сам сказал, что меня выпишут к Рождеству, – ответил Эуне и повернул ладонь Харри, рассматривая поближе. – Что за чертова лапа? Что случилось?
   Харри дал ему возможность рассмотреть свою правую руку.
   – Средний палец спасти не удалось, а вот безымянный пришили, теперь нервные окончания растут со скоростью миллиметр в месяц и пытаются срастись. Врачи сказали, что с параличом в этом месте мне придется смириться.
   – Высокая цена.
   – Нет, – ответил Харри. – Это был бартер.
   Эуне кивнул.
   – Есть новости о суде? – спросила Беата и встала, чтобы положить малыша обратно в коляску.
   – Нет, – ответил Харри, любуясь ее аккуратными движениями.
   – Защита пытается добиться, чтобы Лунн-Хельгесена безоговорочно признали душевнобольным, – сказал Эуне. Он предпочитал давно вышедшее из употребления в официальных протоколах слово «душевнобольной», которое считал не просто деликатным, но и поэтичным. – И преуспеет, разумеется. Иначе я сочту экспертов защиты еще худшими психологами, чем я сам.
   – Да, но, несмотря ни на что, пожизненное ему обеспечено. – Беата, кивая, принялась разглаживать детское одеяльце.
   – Жаль только, что пожизненное на самом деле не пожизненное, – пробурчал Эуне и протянул руку за стаканом, стоявшим на тумбочке. – Чем старше я становлюсь, тем больше склоняюсь к мнению, что зло – это зло, независимо от диагноза злодея. Все мы в той или иной степени предрасположены к преступлению, и предрасположенность эта с нас вины не снимает. Мы ведь, силы небесные, все до единого больны и страдаем нарушениями личности. И именно наши поступки определяют, насколько мы больны. Вот говорят: «равноправие», но ведь это бессмыслица, потому что все мы разные. Мы не равны друг другу. Когда на корабле начиналась эпидемия чумы, всех, кто кашлял, немедленно бросали за борт. Потому что справедливость – палка о двух концах, как в философском, так и в правовом смысле. Все, что у нас есть, – более или менее удачная история болезни, друзья мои.
   – Причем, – закончил его размышления Харри, – в данном случае пожизненная.
   – Что?
   – Неудачная история болезни.
   В палате воцарилась тишина.
   – Я вам говорил, что мне предложили протез на палец? – спросил Харри, помахивая в воздухе правой рукой. – Но мне и так нравится. Четыре пальца. Как у мультяшки.
   – А что ты сделал с пальцем?
   – Да вот, решил было передать его в дар Институту анатомии, но они почему-то отказались. Видно, придется его засушить и положить на рабочий стол. У Хагена же лежит японский мизинец. Думаю, мой средний как раз подойдет в качестве сувенира от Холе.
   Все рассмеялись.
   – А как дела у Олега и Ракели? – спросила Беата.
   – До удивления хорошо, – ответил Харри. – Они молодцы.
   – А Катрина Братт?
   – Лучше. Я навещал ее на прошлой неделе. Возвращается на работу в феврале. Поедет обратно в отдел нравов в Берген.
   – Правда? А она не начнет в ярости палить по людям?
   – Нет. Все не так, как мне представлялось. Она вообще ездила на задержание с пустым револьвером. Вот почему она так решительно нажимала на спусковой крючок, что я слышал щелчок курка. Я должен был догадаться.
   – Почему?
   – Потому что, когда переходишь из одного полицейского управления в другое, сдаешь свой револьвер, а там получаешь новый и две коробки патронов. А в столе у Катрины я нашел как раз две коробки, нераскрытые.
   Немного помолчали.
   – Здорово, что она выздоровела, – сказала Беата.
   – Да, – согласился Харри, а сам подумал, что и вправду, кажется, все наладилось.
   Когда он заехал к Катрине, находившейся в квартире у матери в Бергене, она только что приняла душ после долгого кросса по холмам Саннвиксфьеллет. Мать угощала их чаем, а Катрина сидела с еще мокрыми волосами, румяная, и рассказывала, как дело отца стало для нее наваждением. Она попросила прощения за то, что втянула в это дело и его, хотя в ее взгляде Харри не разглядел ни тени сожаления.
   – Мой психиатр говорит, что на сегодняшний день я, можно считать, здорова, – добавила она, пожимая плечами. – Это дело преследовало меня с самого детства, но теперь наконец я сделала все, что могла, во всем разобралась и могу жить дальше.
   – Перекладывать бумажки в отделе нравов?
   – Начну там, а дальше посмотрим. Бывает, что и премьер-министры возвращаются на свои посты. – И ее взгляд скользнул в окно, на фьорд. Возможно, туда, где лежит Финнёй.
   Выходя от Катрины, Харри был уверен, что боль не покинула ее душу и останется с ней навсегда.
   Он посмотрел на свои ладони. Эуне прав: если бы каждый рожденный на земле был чудесным совершенством, жизнь, по сути, стала бы глобальным разрушением самой себя.
   В дверь постучала медсестра:
   – Укольчики, Эуне!
   – Сестра, давайте пропустим разок?
   – Нельзя.
   Столе Эуне вздохнул:
   – Сестра, что хуже: убить человека, который хочет жить, или не давать умереть тому, кто хочет умереть?
   Беата, медсестра и Столе рассмеялись, и никто из них не заметил, что Харри не издал ни звука.

   Харри спустился с крутых холмов, на которых раскинулся больничный комплекс, и снова поднялся к озеру Согнсванн. Людей там было немного, только вечная группа воскресных гуляющих, скорым шагом обходивших озеро вокруг. Ракель ждала его у шлагбаума.
   Они обнялись и молча пошли по тропинке. Воздух был острый от мороза, а солнце неярко светило с блекло-голубого неба. Сухие листья, хрустя, ломались под каблуками.
   – Я ходил во сне, – признался Харри.
   – Да ты что?
   – Да. Один раз точно.
   – Ну знаешь, не так-то легко все время лежать и не шевелиться.
   – Нет-нет, – замотал он головой, – в буквальном смысле. Ночью встал и пошел по квартире. Бог знает зачем.
   – И когда ты это обнаружил?
   – Когда вернулся из больницы. Той же ночью. Стою на кухне, смотрю на чьи-то мокрые следы на полу. А потом глядь – я сам голый, в одних шлепках, а в руке – молоток.
   Ракель, улыбаясь, посмотрела вниз. Подстроилась к его шагу:
   – Я тоже ходила во сне. Когда забеременела.
   – Эуне сказал мне, что взрослые ходят во сне, когда у них стресс.
   Они остановились у берега. Полюбовались на пару лебедей, которые бесшумно и без единого движения скользили мимо них по серой воде.
   – Я с самого начала знала, кто отец Олега, – сказала она. – Но когда его любовница из Осло сообщила ему, что беременна, я не знала, что у нас с ним будет ребенок.
   Харри вдохнул полные легкие холодного воздуха. Почувствовал, как он покалывает в носу, как пахнет ветром. Он закрыл глаза и стал слушать дальше.
   – А когда я поняла, что беременна, он уже сделал свой выбор и отправился из Москвы в Осло. У меня тоже был выбор: найти в Москве ребенку отца, который будет любить его и заботиться о нем, пока будет считать, что это его родной сын. Или оставить ребенка без отца. Это было ужасно. Ты знаешь, как я отношусь ко лжи. Если бы мне рассказали, что я – из всех людей на свете именно я – решу прожить остаток жизни во лжи, я бы не поверила и разъярилась. Но когда ты молод, многие вещи кажутся проще, чем они есть на самом деле. Если бы речь шла только обо мне, я бы с легкостью приняла решение. Но тут речь шла о многих и о многом. Не только о том, что я сломаю жизнь Федору и его семье, но и о том, сколько зла и горя я принесу тому, кто уехал из Москвы в Осло. А самое главное – я должна была позаботиться об Олеге.
   – Я понимаю, – кивнул Харри.
   – Нет, – ответила Ракель. – Ты не понимаешь, почему я раньше тебе об этом не рассказала. Потому что тебя это совершенно не касалось. И если ты думаешь, что я хотела казаться лучше, чем есть на самом деле…
   – Я так не считаю, – остановил ее Харри. – Я не считаю, что ты лучше, чем ты есть на самом деле.
   Она склонила голову ему на плечо.
   – Думаешь, правду говорят про лебедей? – спросила она. – Что они верны друг другу, пока смерть не разлучит их?
   – Я думаю, они верны своим обещаниям, – ответил Харри.
   – Какие же обещания могут дать лебеди?
   – Никакие, как мне кажется.
   – Так ты о себе, да? Честно говоря, ты мне больше нравился, когда сыпал обещаниями и не держал слова.
   – Хочешь, чтобы я пообещал тебе что-нибудь?
   Ракель покачала головой. Они пошли дальше, и она взяла его под руку.
   – Я бы хотела, чтобы мы могли все начать сначала, – вздохнула она. – Сделать вид, что ничего не было.
   – Я знаю.
   – А еще ты знаешь, что ничего из этого не выйдет.
   Она попыталась произнести это как утверждение, но в ее голосе и словах все равно притаился маленький знак вопроса.
   – Я хочу уехать, – сказал он.
   – Вот как? Куда же?
   – Не знаю. Не ищи меня. Особенно в Северной Африке.
   – В Северной Африке?
   – Это реплика Марти Фельдмана из фильма «Красавчик Жест». Он хочет спрятаться, но так, чтобы его нашли.
   – Понимаю.
   Над ними в сторону желто-зеленой размытой опушки леса проплыла тень. Они посмотрели наверх: это был один из лебедей.
   – Ну и как там, в этом фильме, – спросила Ракель, – нашли они друг друга?
   – Разумеется.
   – Когда вернешься?
   – Никогда, – ответил Харри. – Я никогда не вернусь.

   В холодном подвале одного из домов района Тёйен стояли два взволнованных представителя местного самоуправления и смотрели на человека в комбинезоне с толстенными очками на носу. Человек говорил, а из его рта вырывался пар, как облачко меловой пыли.
   – С домовым грибком всегда так: его не видно, но он есть.
   Он сделал паузу, откинул средним пальцем косую прядь, упавшую на лоб, и повторил:
   – Но он есть!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 [42] 43

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация