А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мадам танцует босая" (страница 28)

   – Пожалуйста, Сергей Борисович, – и она протянула ему серебряный, искусно сплетенный ошейник и поводок из мягкой свиной кожи с серебряными бляшками. – Мы с сестрами хотели передать… для спаниеля.
   Эйсбар в замешательстве взял ошейник. Он не знал, как благодарят принцесс за подарки. Императрица несколько натужно улыбнулась и слегка пожала плечами. Поступок принцессы был слишком эксцентричен.
   – Ваш талант – достояние российской культуры, Сергей Борисович, – заговорил император. – Мы не могли себе представить, что синематографический экран может быть полотном, равным великому европейскому живописному искусству.
   Эйсбар еще раз поклонился. Он слушал, но на самом деле не мог оторваться от хрупкого лица Алекс, как звали императрицу в демократических кругах. Оно было освещено сзади ярким светом из партера, а впереди – маленькой подсветкой от бриллиантов в уборе и оттого казалось прозрачным. Черты его повторялись в столь же тонком абрисе лица дочери. Эйсбар подумал о том, что выставить так свет на съемочной площадке было бы очень непросто. А Долгорукий уже теребил его за рукав. Аудиенция была окончена.
   Они вышли на площадь. У Эйсбара слегка кружилась голова. Все, что происходило последние два часа, казалось нереальным. И этот последний кадр: обращенные к нему, улыбающиеся лица царя и царицы.
   – Медам! Месье! Прошу в авто! Занимайте места! – раздавались голоса проворных юношей-распорядителей.
   Подскочил Метелица, потащил их с Долгоруким к автомобилю, распахнул дверцу.
   – Куда? – недовольным тоном спросил Эйсбар. – Мы не договорили про сон «ворона». Где негатив?
   – Помилуйте, Сергей Борисович, как это «куда»? – удивился Долгорукий. – На прием, конечно! А про сон и про сны поговорим не сегодня.
   Эйсбар сжал кулаки, но сдержался. Прием… Какая глупость! Бессмысленное времяпрепровождение. Но Метелица уже заталкивал его в авто.
   Прием по случаю премьеры «Защиты Зимнего» был устроен на парусном корабле, пришвартованном у Дворцовой набережной. Хотели делать банкет на крейсере «Аврора», но передумали: тесно, да и для дам неприятно – все-таки военный корабль. Эйсбар взбежал по трапу на палубу и тут же оказался в водовороте светской толпы. Кто-то сунул ему в руку бокал шампанского. Кто-то лез чокаться. Кто-то – целоваться. Он брезгливо отстранялся, но толпа уже несла его куда-то, увлекала, обволакивала, сжимала со всех сторон, приподнимала над землей. Несмотря на осенний промозглый холод, по палубам ходили юноши в античных туниках и доспехах, будто вышедшие из кадра «Защиты Зимнего». Его внесли в кают-компанию, где был накрыт длинный стол, и он, вспомнив, что сегодня ничего не ел, почувствовал, как проголодался. Хотел остановиться у стола, но его несло дальше. В углу возвышался Жоринька, рядом с ним стояли Лизхен и Долгорукий, целующий ей руку.
   Дальше, дальше! Его снова вынесло на палубу, и он удивился, обнаружив, что корабль, освещенный множеством огней, отошел от берега и плывет мимо Адмиралтейства. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Хорошо! Заметив невдалеке узкую дверку, он сделал рывок, пробкой выскочил из толпы и скрылся за дверью. Перед ним тек красноковровый коридор с лаковыми дверями кают по обе стороны. Он устало побрел по коридору. Навстречу шла разудалая компания, в центре которой вышагивал Жорж Александриди – почти обнаженный, в белой тунике с золотой каймой. На стриженой башке – бутафорский шлем. Пьяная компания прыгала вокруг него и кричала «Эвоэ!» и «Эйдос!», хотя никаким эйдосом тут не пахло.
   – А-а, Эйсбар! – воскликнул Жорж, увидев Эйсбара. – Ну как, похож я на ваших ополченцев? С лакея снял, – пояснил он, отвечая на немой вопрос Эйсбара. – И, заметьте, отдал мальчонке собственную фрачную пару, совершенно безвозмездно!
   Болтая, Жоринька застывал то в позе дискобола, то метателя копья, то закидывал руки за голову, то разворачивал плечи, то напрягал мышцы, демонстрируя идеальные сочленения и пропорции своего удивительного, словно выточенного резцом Праксителя, тела. Эйсбар молчал. А тот уже бросил кривляться и, схватив Эйсбара за рукав, тащил его за собой.
   – С нами, Эйсбар, с нами! Веселиться! Хотел позвать Лизхен, да устыдился.
   – Это вы-то? – насмешливо спросил Эйсбар.
   – А что, я, по-вашему, не человек? – обиженным голосом заныл Жорж и тут же, наклонившись к уху Эйсбара, заговорщицки прошептал: – Да на черта нам Лизхен! Хорошо, подвернулся Долгорукий. Я ей говорю: «Мамуся, оставляю тебя в надежных руках!»
   Открылась лаковая дверь, и Жоринька втолкнул Эйсбара в каюту. Внутри было почти темно. Лишь две настольные лампы горели в углах. На диванах и креслах валялись какие-то томные фигуры. Жоринька бегал от дивана к дивану, демонстрируя свою тунику. Потом повалился на ковер.
   – Эйсбар! – крикнул он. – Что вы торчите, как Эверест! Садитесь!
   Жоринька полулежал, согнув одну ногу в колене и бросив на нее расслабленную руку, а локтем другой руки опираясь о пол. Эйсбар опустился рядом с ним. За сегодняшний вечер он устал сопротивляться. Он хотел покоя – а покой для него: смотреть и взглядом трансформировать мир. Прищурившись, он скользил взглядом по телу Жориньки, распластавшегося перед ним с опытностью профессионального натурщика, и опытным глазом отмечал движения света и тени, углы и наклоны. Что-то ему не понравилось. Он потянулся, снял с низкого столика настольную лампу и поднес к лицу Жориньки, переместил лампу вправо, влево, поднял повыше, наконец поставил на пол. Лицо Жориньки осветилось странным светом, словно вспыхнуло в темноте. Он смотрел на Эйсбара диковатыми, белыми в свете лампы, глазами и ухмылялся.
   – Хорошо, – прошептал Эйсбар. – Вот так. Хорошо.
   – Говорят, вы получили высочайший подарочек, Эйсбар? – губы Жориньки змеились на лице, будто сделанным из папье-маше. – Ошейник? А вот вам подарочек с Олимпа!
   И он сунул Эйсбару под нос тыльную сторону ладони, вымазанную белым порошком. Эйсбар хотел оттолкнуть его руку, но сделал непроизвольный вдох. В носу защекотало. Комната покачнулась и вмиг изменила очертания, став сначала восьмиугольной, а потом круглой. На голове Жоржа выросли маленькие рожки. На ногах появились копытца. Лицо сморщилось, и наружу хлопьями полезла седая борода. «Фавн!» – прошептал Эйсбар и захохотал, запрокинув голову и сотрясаясь всем телом. Он хохотал все громче и громче. Слезы лились у него из глаз. К горлу подкатывала икота. Тело стало легким, почти невесомым. Грудь распирало веселье. Теперь он точно знал, что все возможно, а раз так, то можно тоже все.

   Глава 15
   Все встречаются и расходятся

   Раздался гудок, бомбошки на бархатных портьерах запрыгали – поезд тронулся. По перрону бежал Метелица и махал им вслед крошечной ручкой. Эйсбар откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Скорей в Москву! Последние три недели в Петербурге утомили его своей суетностью и бесплодностью. Гесс давно уехал. Зарецкая сразу после премьеры укатила в свою Ялту. А он, как проклятый, все колесил и колесил по сумрачному городу, в котором, кажется, никогда не наступает рассвет. От одного синематографического театра к другому, от одного к другому. И так каждый день с утра до вечера. Представлять фильм, говорить дежурные слова, отвечать на дурацкие вопросы зрителей… Впрочем, и его ответы тоже не блистали глубиной мысли. Ну, как ответить на вопрос: «А гимназистке правда выкололи глаза?» Простая публика воспринимает все напрямую, не делая разницы между жизнью и экраном. Впрочем, быть может, это и к лучшему. На это, собственно говоря, и рассчитано. Послышалась возня, и Эйсбар слегка поморщился. И эта компания, с которой приходилось проводить время. Обтекаемый Долгорукий с его кошачьей повадкой и фальшивыми улыбочками и безумный накокаиненный Жорж. Жорж…
   Все, что происходило в последние дни, отпечаталось у него в голове стоп-кадрами – иногда мгновенными, иногда растянутыми, замедленными. Вспышка – зал кинотеатра, головы зрителей, поверх которых он смотрит. Еще одна вспышка – восторженное лицо курсисточки, тянущей к нему букет. Еще одна – курсисточка на диване в квартире на Конюшенной. Букет валяется в углу. Большие вялые груди валяются на подлокотнике дивана. Курсисточка оказалась скучной неповоротливой дурой. Никак не уходила, ныла что-то о вечной любви. Он с тоской вспоминал непоседливую Ленни с ее насмешливостью и мгновенным откликом на любое его желание. Еще вспышка – они с Долгоруким и Жоринькой выходят из кинотеатра. Улица залита дождем. Город дробится и множится в лужах. Кажется, что у каждого фонаря сотни отражений. Жоринька увлекает его куда-то.
   – Не будьте таким нудным, Эйсбар! Эти курсисточки наводят на вас меланхолию!
   Он оглядывается в поисках Долгорукого, но тот уже растворился в осенней мороси. Еще вспышка – они с Жоржем в какой-то комнате, завешанной коврами, – подвал, не подвал? Вроде куда-то спускались. Бродят невнятные тени. Со стен струится тусклый свет. Душно и почему-то дымно. Жоринька в своей излюбленной позе утомленного фавна полулежит на полу и курит кальян. Тело его кажется совсем невесомым. Надо изменить ракурс, чтобы оно стало материальным. До ламп не дотянуться – слишком высоко. Он видит свою руку, протянутую к лицу Жоржа. Видит, как его пальцы берутся за подбородок, поворачивают его к свету, передвигают руки, нажимают на плечо, чтобы оно опустилось, разворачивают корпус. Ему нравится вещественность, плотность этого тела. В нем нет скорой податливости, но сила… Ему надо обладать этой силой, подмять ее под себя. Он чувствует, как его захлестывает нетерпение, даже раздражение. Он уже не понимает, мужское это тело или женское. Ему все равно. В голове стучит одно: взять, подчинить, владеть. Это новое обладание сделает его власть почти безграничной. Он отбрасывает ногой кальян и опрокидывает Жориньку на ковер. Тот хохочет. Тело его выгибается и отдается бешеному напору, откликается на сумасшедший ритм. Потом они лежат рядом.
   – Вы – хвост павлина, вы – дитя порока, Эйсбар! – произносит Жоринька ухмыляющимся ртом. – Такой несокрушимый, а вот ведь и вас, оказывается, можно кое на что подсадить.
   – На что же? – его голос звучит равнодушно, холодно. Он уже совершенно спокоен. – Не на вас ли?
   – Да при чем тут я! Я – существо мелкое, способ, ничего больше. На власть, Эйсбар, на власть.
   И Жоринька кладет его руку себе на шею.
   …Раздался звук открывающейся двери, и Эйсбар недовольно открыл глаза. В купе заглядывал проводник.
   – Чайку не желаете-с?
   – Коньячку, любезный, коньячку, и побольше! – радостно откликнулся Жорж, который в рубахе с расстегнутым воротом сидел на своем диване и полировал розовые ногти.
   Эйсбар протянул руку через узкий купейный проход – Жоринька подался к нему, – провел пальцем по горлу Жориньки, потом потянул вниз рубаху, обнажая точеное плечо с длинным бицепсом, и принялся с силой мять его, как глину, будто хотел вылепить заново.
   – Да погодите вы, Эйсбар, порвете, – сказал Жоринька, расстегивая рубаху и подставляя гладкую безволосую грудь. Эйсбар, не отрывая от него глаз, щелкнул замком двери, рывком перевернул Жориньку спиной к себе, схватил за волосы и бросил вперед. Тот упал на колени и застонал, раскачиваясь вместе с поездом и едва не стукаясь лбом о стенку купе. В коридоре зазвенели стаканы. Эйсбар, так же не глядя, отпер купе. Появился проводник с коньяком. Они сидели каждый на своем диване. Жоринька по-прежнему полировал ногти, время от времени проводя кончиком языка по губам. Эйсбар сидел откинувшись, полуприкрыв глаза и наблюдая за ним. Коньяк пришелся кстати. Жоринька спал всю ночь, как младенец, причмокивая во сне. Расстались на перроне.
   – Так вы заходите! Ленни будет вам рада! – крикнул на прощание Жоринька и помахал Эйсбару рукой.
   …Это было весьма любопытно: столкновение графа Долгорукого и Жоржа Александриди у дверей дома, где жила Елизавета Карловна, она же Лизхен.
   В Москве продолжалась питерская морока: представление «Защиты…» в кинотеатрах, утомительные в своей бессмысленности разговоры с публикой после сеанса. Долгорукий называл это иностранным словом «промо-тур», чем сильно раздражал Эйсбара.
   – Когда закончится эта галиматья, князь? – спрашивал он у Долгорукого.
   – Потерпите, милый Сергей Борисович! Мы вот тут запланировали поездку в провинцию…
   – Без меня! – сухо отвечал Эйсбар, поднимая обе руки, словно отстраняясь от князя.
   – Зачем же так! Вы прекрасно понимаете значение своего произведения. Мыслящая часть публики потрясена. Простой народ ужаснулся. Сознание общества сдвинулось в нужном нам направлении.
   Сегодня он подъехал к дому Лизхен, чтобы захватить с собой Жоржа в очередной кинотеатр. И вот – пожалуйста! – наткнулся на эту лису Долгорукого. Тот выходил из своего авто.
   Князь Михаил Юрьевич Долгорукий заехал за Лизхен, чтобы вместе направиться в запасники Третьякова – тот обещал в ближайшее время представить выставку французских художников, которая обескуражит всю Москву. Огюст Ренуар, Камилл Писарро – нежность их живописных бликов очень понравится Елизавете Карловне: Долгорукий прямо-таки предчувствовал, как он будет переводить глаза с портрета мадам Сомари на такие же лучащиеся мнимым равнодушием глаза Лизхен. Наконец-то в холодной неблагоустроенной Москве он нашел что-то теплое, цветущее, так напоминающее ему фламинговый колор Ниццы, откуда он получил вчера письмо: две его прелестные и безумные жены – венчанная и нет – выкатились в Нормандию, умудрившись не спалить дом. Постукивая тростью по оледеневшей кромке тротуара, Долгорукий мечтал уехать с Лизхен на французское побережье, сидеть с ней за столиком у моря и молчать, поглядывая на беспечные золотистые волны. Ибо все в Ницце золотистое… Тут входная дверь отворилась, и появились Жорж с Лизхен и Ленни. Глаза Лизхен засияли сильнее при виде Долгорукого.
   – Он сладкой стал добычей хищным птицам! – проговорил тот, туманным взором оглядывая Долгорукого. – Королева! Клеопатра! Все, чем пленяются очи мужей, даровала богиня! Хочешь, мы тебе с Эйсбаром заткем эти мерзкие голые деревья шелковой листвой? Хочешь? Он теперь богатенький! А вот, кстати, и он! Выходите, Эйсбар! – Эйсбару ничего не оставалось делать, как вылезти из машины. – Кстати, богатенький, можешь себе представить, оказывается, наша Елен-н-ни прр-рек-расная еще не видела полотна великого мастера! Ее, видите ли, футуристы отвлекли! Это куда годится? Я сгреб ее в охапку и айда в кино! У нас ведь опять встреча с публикой – теперь в кинотеатре «Арс». И снова гаснет свет! И пусть Афина им невидимо, держа лампаду золотую, осветит экран – во как!
   Жоринька трепался, молотя всякую чушь то гекзаметром, то хореем, то переходя на онегинскую строфу, то вдруг бросаясь в «Слово о полку Игореве». Он мог так трепаться бесконечно. «Издержки воспитания, – говаривал он. – Мамаша, обезумев от родительской любви, впихнула в меня все книжки из папашиной библиотеки. Половое созревание наступило позже».
   Ленни между тем радостно улыбалась Эйсбару – обиды, тоска, вечерние вздохи и ночные слезы в подушку – все улетучилось. Она сбежала по ступенькам, протянула руку без перчатки для пожатия – не обниматься же при всех. Оглянулась на Лизхен. Та погрозила ей пальцем: туже завяжи платок и скорей залезай в машину. Эйсбар подал Ленни руку, и ее фигурка скрылась в недрах автомобиля. Лизхен покачала головой – ох уж этот режиссер, еще заставит ее Ленни наплакаться, но что делать! Она повернулась к Долгорукому. Импрессионисты! Французы! Какой приятный ожидается день!
   – Сергей Борисович, а встреча очень кстати. – Долгорукий задержал Эйсбара, который хотел сесть в автомобиль, и протянул ему для пожатия руку – такова новая демократическая мода. – Я как раз хотел вам звонить. Помните нашу беседу с иностранными журналистами в Петербурге, после премьеры?
   Эйсбар кивнул. Он помнил тот разговор и то, как один американец сказал: «Вам надо снимать в Индии». Эйсбар удивился: почему? «Человеческие массы, – ответил журналист. – Вас ведь они интересуют?» Эйсбар тогда задумался и не заметил внимательного взгляда Долгорукого, устремленного на него. А тот думал, вертя в руках сигаретку с золотым обрезом: «Индия… Хорошая идея. Услать его в Индию, пока еще можно им управлять. Кумиры часто выходят из-под контроля, а уж этот-то и подавно. С его-то безумными идеями. Пусть остается героем где-нибудь подальше от нас. А заказик мы ему сочиним».
   – Почему бы не вернуться к разговору про Индию? – продолжал Долгорукий. – Вы ведь хотите снимать массовые омовения, несуществующую улыбку Будды? Правильно я понял тогда вашу реакцию? Сейчас есть возможность открыть там большой проект – масштабное кино. Как вам название «Луч Ганга»? Отправим туда технику, большую съемочную группу. Англичане давно замысливают разместиться в том регионе. Надо бы их опередить. Это, конечно, их колонии, но в случае с кино на первое место ставятся вопросы оборудования и договоренностей. И то, и другое мы вам обеспечим.
   Эйсбар смотрел на холеное лицо Долгорукого и думал: надо торговаться. Просить кран для съемок с воздуха? Самолет? Массовка там бесплатная, это понятно. И все-таки зачем-то им это нужно?
   – Вы вернете мне негативы сна «ворона»? – спросил он вдруг.
   – Вот опять, Сергей Борисович. Их не существует более, и вы это знаете.
   Усылать, усылать немедленно! И подальше! Года на два, а то и на три!
   – Не очень верю вам в этом вопросе.
   – Это все ваше недюжинное драматургическое мышление, господин Эйсбар. Пленки нет – не та ситуация, чтобы оставлять вещественные доказательства. Вы показали себя умелым историком и знаете, какая может таиться опасность в этом стометровом лоскуте, – и он повел Лизхен к своей машине.
   Автомобили разъехались в разные стороны, чтобы потом мельком встретиться на одном из перекрестков. Жоринька рассматривал профиль графа, мечтательно и отчасти сладострастно улыбаясь. Эйсбар проследил за его взглядом.
   – Да нет, тут другое, – пробормотал Жоринька, откинувшись на спинку сиденья.
   – А Лизхен с тех пор, как ей наскучили ваши эскапады, очень расцвела. Есть женщины, которым идет быть равнодушными. Такой была Лара Рай, во всяком случае на экране… – отозвался Эйсбар. Ленни посмотрела на него с удивлением.
   – А пожалуй, здесь притормозите, – сказал вдруг притихший ненадолго на переднем сиденье Жоринька, когда они проезжали по Тверской. – Около вывески «Студенкин и компания». Сейчас я выясню, кто ему компания, а кто – нет!
   Эйсбар посмотрел на него вопросительно.
   – Этот прощелыга должен мне за «Печальные грезы забытой любви». И что-то мямлит и тянет с новым контрактом. А расходы мои требуют, знаете ли, известной упругости в кошельке. Вы, горделивая Ленни, стройностью стана известна, который юношам тихим на зависть – ох, люблю древних авторов, кашей своей наводнили мне уши они, – так вот, пожалуйста, замените меня, Ленни, в «Арсе». Может быть, я подскочу туда к финалу фильмы, а может быть, и нет, если Зевс мне укажет дорогу другую! – он картинно зажал себе рот, будто бы помимо его воли изрыгающий цитаты, и вылез из авто.
   Ленни пожала плечами. Машина тронулась дальше, и Эйсбар, глядя в окно, привлек ее к себе – «Соскучился!». Начинался вечер, московский холод окрашивался розовым предзакатным светом – он поглаживал пальцами ее тонкую шею, потом нажал сильнее. Ленни вскрикнула.
   – Простите, – пробормотал Эйсбар. Он уже привык мять, как упругий гипс, сильную шею Жориньки, с готовностью превращающуюся в идеальный слепок. Размашистый Жорж сам любил играть при нем в прирученного тигра, его это смешило, когда он был в себе, и неплохо раззадоривало после того, как он доставал щепотку порошка из заветной серебряной коробочки.
   Жоринька взбежал по изогнутой мраморной лестнице конторы Студенкина. В приемной секретарша вскочила, увидев его.
   – Господин Александриди? А Владимир Никитич занят…
   – Занят? – Жоринька распахнул дверь и ворвался в кабинет Студенкина. Тот встал из-за стола.
   – А-а, Жорж… Хорошо, что вы пришли. Хотел сам пригласить, да вы все бегаете со своей фильмой.
   Жоринька, не спросясь, опустился в глубокое кожаное кресло и закинул ногу на ногу. Студенкин поморщился.
   – Ну, и что это значит, дорогой мой Владимир Никитич? – по инерции гекзаметром вопросил он.
   – Вы о чем? – Студенкин сделал удивленное лицо.
   – Где гонорар за «Печальные грезы»? – Жоринька перешел на нормальный язык.
   – Ах, вот вы о чем? Будет гонорар, будет. К сожалению, не в том объеме, на который мы все рассчитывали, но… Сборы, милый Жорж, сборы весьма подкачали, – заторопился Студенкин, заметив, как дернулся Жоринька. – Неудачно выпустили. Все идут на вашу «Защиту Зимнего». Истории любви стали неинтересны. Вот так-с.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация