А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мадам танцует босая" (страница 22)

   Глава 10
   «Защита Зимнего» началась

   …Промозглой мартовской ночью Эйсбар с Гессом сидели в купейном вагоне поезда Москва – Санкт-Петербург. Поезд рывком двинулся вперед. Москва откатилась назад и тут же забылась. Весело понеслись за окном черные тени леса. Проводник предложил коньяк. Они выпили и быстро заснули.
   В Петербург прибыли в рассветной полутьме. На вокзальной площади светились фары таксомоторов. Гесс двинулся было к одному из них, но Эйсбар остановил его. Указал на черный «бьюик», от которого, кланяясь на ходу, уже спешил к ним маленький человечек с длинными волосами, казавшийся марионеткой из старенького кукольного театра, который ожил для неведомых хозяйственных дел.
   – Ждем, Сергей Борисович, ждем. Давно ждем. Все готово, как вы велели, не извольте волноваться, – суетливо бормотал человечек, подсаживая их в авто.
   В машине было тепло и сонно. Невский проспект стоял пустынный, голый, будто ожидавший любого, кто начнет здесь свои приключения. Дома и дворцы казались нежилыми. В этой наготе улиц было что-то незавершенное. Или, напротив, что-то, еще не начатое.
   – Этот город сам – сплошная декорация, – сказал Эйсбар.
   Гесс кивнул. Он рассматривал Невский так, будто видел его в объективе камеры.
   Квартиру контора Долгорукова арендовала на Большой Конюшенной улице. Гесса предполагали поселить в отеле, но Эйсбар предложил расположиться вместе – четыре комнаты вполне позволяли.
   – Нам показалось, в квартире вам будет спокойнее, чем в гостинице, – тихо нашептывал человечек маленького роста. – Это квартира старинной театральной семьи, хозяйка очень любит привечать молодые таланты, а повар у нее – просто волшебник. Не правда ли, хорошо? – человечек быстро проскальзывал из комнаты в комнату, приоткрывая ящики столов, дверцы книжного шкафа, поворачивая картины, причмокивал от удовольствия и полноты чувств, показывая подписи. – Ну, я вас оставляю, однако всегда готов пригодиться. Какие планы на сегодня? Что показать? Куда проникнуть? Кровати застелены, конечно. Завтрак накрыт. А к обеду, надеемся, пожалуете в ресторацию.
   Гесс посмеивался в кулак, глядя на это чудесное существо, а Эйсбар плыл глазами по книжным полкам:
   – Здесь прекрасная библиотека… прекрасное собрание… Позволите? – он взял с полки маленький томик, перелистал пожелтевшие страницы, прищурился. – Что? Сегодня? Сегодня будем обследовать верхние точки. Надо бы проникнуть в шпиль Адмиралтейства, на верхнюю площадку Казанского собора, на верхушку Ростральной колонны. Выезжаем через час.
   – Через час будет темновато, – отозвался Гесс. – Если бы меня спросили, я предложил бы двигаться около одиннадцати. Будет больше света и масштабы – что близко, что далеко, как создать перспективу – станут понятнее. Так что я пока подремлю полчасика…
   Эйсбар вскинул было брови, но не стал спорить. Гессу стоило доверять, и в их отношениях Эйсбар решил пока остановиться на этом.
   В одиннадцать они уже сворачивали на Невский. Начали с Адмиралтейства. Метелица – так представился человек-марионетка, добавив: «Это фамилия», – так вот, Метелица устроился на переднем сиденье и упоенно руководил поездкой. Пока Гесс закуривал папироску у входа в Адмиралтейство, Метелица успел прошмыгнуть внутрь и уже махал им гуттаперчевой ручкой из окна второго этажа.
   Вид с верхнего балкона, окольцовывающего Адмиралтейство, Эйсбара не впечатлил. Ампирная приятность, ясность пересечения проспектов и улиц. Как из этого сделать мир содрогнувшийся, но выстоявший? Каким видит этот мир тот, кто на него покушается? Эйсбар смотрел на затылки нимф, несущих глобусы, на мощные плечи греческих героев. Высветить их лица? Тьма – и в скрещении лучей мощных прожекторов возникают античные лица. Невозмутимые. Гордые. Спокойные. Стража культуры. Может быть…
   – Гесс, а на шпиль полезем, как ты думаешь?
   – Все в нашей власти, Серж, – Гесс обращался к Эйсбару либо по фамилии, либо по имени на европейский манер, интуитивно чувствуя, что, несмотря на их давнее приятельство, с Эйсбаром следует держать дистанцию.
   Оба повернулись в сторону Метелицы. На их лицах был написан вопрос.
   – Сей момент! – Метелица успокоительно вскинул ладошки, и через несколько минут Гесс с Эйсбаром уже были обмотаны специальными канатами и в сопровождении двух альпинистов карабкались на шпиль.
   – Точку съемки, возможно, найдем, но как затащим туда камеру? – флегматично пробурчал себе под нос Гесс.
   – Поставим задачу и затащим, – отозвался Эйсбар. Он явно чувствовал себя бодрее Гесса: приключения начались. Было безветренно. Бездействующие пока металлического цвета облака очерчены резким фиолетовым цветом.
   – Обычное мартовское злорадство неба, правда, Гесс? – крикнул Эйсбар, повернувшись к оператору.
   Холодный воздух и высота кружили голову, и воображение наконец заработало. Он знал, что решение вот-вот должно появиться. Альпинисты закрепили их на верхней доступной точке шпиля. Эйсбар рассматривал шеренгу скульптур – скорбных дев – на парапете кровли Зимнего дворца.
   – Я понял, Гесс! Я наконец-то понял! Я знаю наш ключевой кадр! – закричал Эйсбар. – Питерские скульптуры тоже должны стоять в оцеплении, как шеренги солдат! Фигур на парапете Зимнего, конечно, не хватит. Закажем копии – несколько сотен! Скульптурные аллегории – огонь, вода, земля, воздух! Ты слышишь, Андрей?
   Гесс кивнул и, не отпуская веревки, повел головой в сторону сгущающихся облаков. По его губам Эйсбар прочел: «Не начинается ли ветер?» И тут же ударил порыв. Эйсбара сорвало со шпиля и на раскачивающемся канате отбросило от шпиля на несколько метров. Было ясно, что ветер делает замах. Эйсбар не успел еще понять, что случилось, а его на огромной скорости уже несло обратно. Яростно вцепившись в веревку, он пытался затормозить движение, но металлический остов адмиралтейской иглы неуклонно приближался. Деваться было некуда. Панорама города мчалась за ним. Сейчас его расплющит о шпиль и… «Вот и славный финал, – мелькнуло у него в голове. – Вот и монтаж аттракционов».
   Цирк Эйсбар не любил и успел подумать, как глупо погибать в облике воздушного гимнаста – какой дешевый фарс! В шквале ужаса замелькала нарезка кадров: его тело на мостовой, кричащий рот старухи, около которой он упал, алая икра вываливается из горячего блина… Он широко открыл глаза и неотрывно глядел на ослепительное золотое сияние, которое надвигалось на него. Вдруг он почувствовал, как чьи-то руки подхватили его. Дьявольский полет остановился. Альпинист крепко держал его, беспомощно повисшего в полуметре от шпиля. Раз они с Гессом на балконе, не очень понятно, куда он, Эйсбар, падает, нужно точнее прописать движение в сцене. Второй горный акробат уже пристегнул к себе оператора и помогал ему спускаться.
   К машине шли на ватных ногах. Долго молчали, курили. У Гесса сильно дрожали руки. Эйсбар был внешне невозмутим, и только по коротким быстрым затяжкам можно было судить о степени его волнения.
   – Копии скульптур надо делать и из папье-маше, и из гипса. Когда они станут взрываться одна за другой, будет фактурно, – были его первые слова.
   – Сколько? – Метелица уже достал блокнот и карандашик.
   – Не меньше тысячи.
   Гесс смотрел в окно. По тротуарам фланировали горожане, и то, что они такие разные, такие живые, – почему-то было очень приятно Гессу. Ужас отступал.
   – Куда теперь? На Ростральную колонну? – вдруг сказали они с Эйсбаром хором, повернувшись друг к другу.
   …Прошло несколько недель. К концу марта съемки вошли в колею, а Эйсбар – во вкус. Почти все его идеи находили одобрительный отклик у конторы Долгорукого. Собирались снимать одну из ключевых сцен: многотысячную разгоряченную толпу, изобразить которую вызвались рабочие Путиловского, ведомые директором самодеятельного театра, который уже не первый год «бузотерствовал» при заводе. Оплату «массовке» – так стали называть этих непрофессиональных участников кинодейства – директор выбил довольно приличную, чем тоже гордился. Эйсбар решил сам посмотреть и отобрать первую сотню – лица, которые будут появляться на крупном и среднем планах.
   Рабочий люд клубился в темном коридоре съемочного ателье, заняв все кресла и диваны, расположившись на полу, покуривая, пересмеиваясь, переругиваясь, жуя пирожки и ситники и попивая чай из оловянных кружек, который разносили шустрые помощники.
   – Слушайте, Метелица, поставьте там пару ламп, чтобы можно было разглядеть лица, – сказал Эйсбар своей незаменимой и безотказной марионетке.
   – Yes, – тот присел в полупоклоне. Изъяснялся он теперь на английский манер: в буфетной Метелица уже пустил сплетню о том, что после феноменального успеха будущей фильмы не только в пределах империи, но и на европейских и американских землях он двинется в Холливуд. – Прикажете передать ваши рисунки ассистенту для отбора? Номер завтрашней сцены могу уточнить?
   Эйсбар в ответ неопределенно махнул рукой – не до рисунков! Метелица ловко повернулся на пяточках, подмигнул сам себе, и через секунду его фальцетный голосок уже слышался в коридорах. Надвинув на глаза кепку, подхваченную в реквизиторской, Эйсбар отправился на разведку. Обычно режиссеры смотрели массовку поверхностным взглядом, в общем и целом – соответстуют ли костюмы эпохе да достаточное ли количество народу пригнали на площадку… Но Эйсбара интересовали лица и дух толпы, разница между ее расслабленным состоянием и напряжением, которое должно бить с экрана. Как генерал, обходящий караул, выискивая просчеты солдат и тыча пальцем в плохо начищенные пуговицы, он еще пройтись успеет – и толку от такой экзекуции, по мизансцене напоминающей подготовку к расправе, будет немного, считал он. Теперь же он пробирался сквозь толпу тел – пахло потом и вяленым мясом.
   – …как скажут на первый и второй рассчитаться и в матюгальник начнут вопить «Четные – бегут! Нечетные – падают!», притворяйся во всех случаях нечетным, – наставлял старикашка с окладистой бородой юношу с хорошим квадратным подбородком. – Легче лежать, чем бегать. Пусть дураки бегают за те же деньги, – «подбородок» охотно кивал.
   Эйсбар приостановился около лампы, делая вид, что поправляет проводку. Юноша с подбородком неплох. Вытащить его на первый план в покушении на гимназистку. Между тем старичок продолжал:
   – В аппарат не пялься, прячь лицо, но незаметно. Примелькается рожа, больше не возьмут. А ежели пиротехники туману напустят, за туман и держись. Опять-таки хорошо пролезть в фон – это когда за головой главного артиста. Фон они повторять любят – глядишь, опять вызовут, ежели артист что напортачил. Тут, мальчик, как в любом другом деле, нужна сноровка. Откуда будешь?
   – Из-под Орла, – ответил басок.
   – А по фамилии?
   – Панкратов.
   – Меня держись, Панкратов, я заводские будни давно за плечами оставил, съемками уж какой год промышляю…
   Следующим персонажем, замеченным Эйсбаром, была свернувшаяся в рогалик старуха. То, что она жива, следовало только из искрометного мельканья спиц у нее в руках. За спиной ее болтался ярко-желтый полосатый шарф, коего связано было уже несколько метров. «Старуха – натуральная убийца, лучше и не загримируешь», – рассмеялся про себя Эйсбар и вернулся в кабинет. Пусть все-таки лица отберет ассистент. В ассистенты он взял паренька, который снимал у Студенкина гоночные фильмы про ковбоев: крупные планы копыт, потная грива, лошадиный глаз. И хорошая жесткость в съемках.
   На следующий день пошел дождь со снегом, с Невы задул холодный ветер, и все шло к тому, чтобы отменять съемку. Однако фабричные с утра уже были рассредоточены в переулках вокруг Зимнего дворца и ждали команды. Над камерой и прочим хозяйством Гесса – его бивуак расположился на крыше новенького десятиэтажного доходного дома купца Садовникова – натянули тент. Гесс то и дело выбегал из-под него – на крыше предусмотрительно выложили из досок площадку, – смотрел в небо, стряхивал с носа и очков капли, возвращался под тент и записывал что-то в свой дневничок.
   – Через полчаса сможем снимать, – наконец сказал он Эйсбару, закончив чертить какой-то график. – Персепитация… – Он опять вышел под дождь и пощупал его пальцами, будто это не хлябь, а мягкая ткань. – Персепитация вот-вот закончится, поверь мне…
   – Я пока спущусь вниз.
   Около лифта на первом этаже Эйсбара поджидал человек. Открыв зонт и держа его высоко над головой Эйсбара, человек пошел за ним по улице, пытаясь попасть в его широкий шаг и держась несколько сзади. Эйсбар хотел было пробормотать: «Я сам», – но… но он уже слегка привык к комфорту, которым его окружала контора Долгорукого. Зонт был большой, и казалось, от дождя Эйсбара отделяет невидимая стена. Массовке тоже наспех построили тенты, под ними они развели костры и в основном дулись в карты.
   Гимназисточка – актриса из балетной школы при Мариинском театре – выскочила из павильона навстречу Эйсбару. Подняла к нему белое, курносое, светящееся готовностью исполнить любое желание личико, улыбнулась. Он качнул головой – пока ничего не требуется. Отведя левую руку в сторону, как в балетном па, она развернулась вслед за своей рукой и прошествовала обратно в павильон. Через дорогу послышался лошадиный топот и стук колес о булыжник. Вообще-то движение в квартале было перекрыто, несколько отрядов конной полиции занималось охраной съемочного спокойствия, но возница явно был из лихих, решил, видно, поиграть в американскую фильму. Он стегал лошадь, прикрикивал, оглядывался, нет ли погони, а на самом деле метил в маленький переулочек-тупичок около Большой Конюшенной. Из конки высунулась дамочка, которая острием зонтика указывала и на балеринку, и на Эйсбара, и на темные клумбы массовки, видимо, объясняя сидящему под чехлом спутнику, что тут происходит.
   Эйсбар выхватил из рук помощника рупор, и над улицей разнесся его резкий голос:
   – Художника ко мне! Срочно!
   Приказ эхом пронесся сквозь палаточный городок, устроенный в переулке, и из его глубин показался человек, который, припадая на одну ногу и попыхивая папироской, поспешил на зов.
   – Зонтиков надо штук десять, – быстро отдавал распоряжения Эйсбар. – И скажите ассистенту – там в коридоре в рассыпях массовки сидит бабка со спицами. Ее – в кадр на крупный план!
   В сценарии предполагалось, что озверевшая толпа забрасывает юную гимназисточку комьями грязного снега. Но зонтик любопытной дамочки решил дело. Эйсбар быстро набрасывал на листке план сцены – резкие линии летели из-под карандаша, как искры. Сверху на него в подзорную трубу смотрел Гесс. Подкрутил колечко визира, чтобы навести резкость и присмотреться, что за каракули там множит Эйсбар. Через минуту дождь закончился. Гесс взял в руки рупор.
   – Серж, сейчас снимаем сцену по плану? Или? – несся над улицей его глухой голос. – Я буду готов через десять минут. Сцену с зонтиками предлагаю снимать в павильоне. Есть идея…
   Эйсбар поднял голову и с благодарностью кивнул Гессу – маленькой фигурке на крыше дома. На своей гигантской съемочной площадке они чувствовали себя как дома: солнце, прикрытое накидкой облаков, – абажур, тротуары – пол, дома – шкафы, балконы – ящики. Дав указания ассистенту, Эйсбар пошел наверх. Массовка вылезала из-под тентов и, ведомая невидимой армией помощников Метелицы, занимала исходные позиции в переулках и подъездах, откуда ей предстояло хлынуть к Певческому мосту и перекрестку Дворцовой площади и Миллионной.
   – Михеич, пятьсот! Нормально будет? А господин Валентинов – четыреста! – голос Гесса носился над площадкой, как невидимое существо, как привидение, бестелесное и всюду проникающее. К «привидению» прислушались гигантские лампы и – одновременно включились все. Жесткий желтый свет хлынул из многочисленных стеклянных тарелок, впаянных в большие металлические конструкции, напоминающие стволы деревьев. «Деревья» укоренили в двух точках на улице и в проемах нескольких окон дома.
   Эйсбар был уже наверху, около камеры, и смотрел в окуляр, правильно ли выставлена мизансцена. Рядом стоял Гесс, чуть в стороне – ассистент, за ним на расстоянии нескольких шагов – Метелица. Эйсбар кивнул. Камера застрекотала, и все сдвинулось с места. Толпа повалила из уличных щелей, как дым из чайника, заворачиваясь вьюном на маленькой площади около моста, пузырящейся вулканической лавой потекла в сторону Дворцовой площади. Из окон начали высовываться головы зевак.
   Сняли два дубля. Перед тем как снова давать команду разношерстной массе к движению (командовал массовкой Метелица, как-то уж так получилось, что в силу своей мобильности он оказался почти главным конфидантом Эйсбара, помимо Гесса, конечно), Эйсбар вдруг взял рупор и провозгласил небесам и земле:
   – Господин Панкратов! Да-да, вы, поблизости от господина с библейской бородой! Господин Панкратов, вы не могли бы бежать поэнергичней? Просим!
   Гесс хохотнул в кулак – этот трюк с воздействием на массовку через одну фамилию они вместе и придумали.
   А люди внизу заколыхались, заволновались и те, кто стояли неподалеку от Панкратова, юноши с тяжелым квадратным подбородком, с уважением посмотрели на него. «А говорят, они тут одного от другого не отличают. Все врут…» – разнесся шепоток в толпе. Старикан подмигнул Панкратову. Тот поправил бескозырку. И через мгновение они уже снова бежали по каменистой мостовой, размеченной цветными стрелками: где давать на два метра направо, где налево, где начинать трясти ружьями.
   Эйсбар смотрел на линию горизонта, обозначенную вдалеке блеклой линией крыш, и раздумывал, где поставить завтра вторую камеру. Скоро Гесс отправился с командой осветителей ставить юпитеры на крышу Зимнего дворца. Там медные девы покорно ждали, когда им станут слепить глаза, и они со страхом и трепетом будут взирать с высоты своей вечности на бунтующий люд. Это была новая идея Гесса – хитрым образом делать подсветку объектов в дневное время. Искусственное освещение добавит настроение в кадр, изменит реальность ровно в той степени, чтобы она превратилась в морок. Всего этого проговаривать не потребовалось – еще несколько дней назад стоило Гессу включить один юпитер и осветить прыгающего в луже малыша, как стало ясно, каким неземным выглядит дитя. Эйсбар ликовал. Сейчас Гесс разглядывал разрез облака, откуда рано или поздно полыхнет молния, и не мог решить, как сделать эту «рану» ярко фиолетовой. Одно цветное пятно на черно-белой пленке, как оно может все перевернуть!
   Жорж Мельес, восхитительный неподражаемый волшебник Мельес, содержал целую мастерскую рисовальщиков, чтобы делать свои фильмы цветными, но он сказочник, это совсем другое дело. Гесс улыбнулся сам себе – он обожал Мельеса, его фокусы с исчезающими и множащимися головами, бесподобный трюк, когда головы оказываются нотами на пятилинейном нотном стане. В глубине души Гесс жалел, что родился лет на пятнадцать позже, чем надо, и все настоящие кинотрюки уже выдуманы Мельесом – теперь их можно только укрупнять, видоизменять, вносить новый смысл. Зато свет… Хитрым светом можно сделать фильму, которую не опишешь на бумаге. Вот и сегодня будет красота какая-то…
   А в подворотне прятался тот самый извозчик, который час назад прорвался сквозь полицейскую охрану и куролесил по оцепленному кварталу и из коляски которого появлялось острие зонтика. В коляске сидела Нина Петровна Зарецкая и наблюдала за происходящим, опершись рукой в замшевой перчатке на мужскую трость. Она хотела посмотреть на Эйсбара в деле. Так уж она привыкла по старой театральной школе: приди за кулисы заранее, до своей репетиции, приоденься кухаркой да посмотри, что за фрукт режиссер, чего хочет, а главное, как с актерами обходится. Потом другие актеры будут уши прочищать – как же понять новый талант, как усмотреть «зерно», а госпожа Зарецкая лишь поддакивает да похвалы принимает.
   Зарецкая пригрелась в воспоминаниях, и когда перед ней появилось лицо Эйсбара, она сначала не поняла, что это за физиономия: вроде и знакомая, а вроде и нет.
   – Нина Петровна, приветствую вас!
   – А-а, Сергей Борисович! А я тут навещаю подругу. Я гляжу, у вас тут просто строительство Вавилонской башни! Весь город бегает наперегонки. Ходят слухи, мост будут в неурочное время разводить.
   – Слухи – вещь полезная – они же превращаются в явь, – вежливо отозвался Эйсбар.
   – К вопросу о яви, – не без назидательности продолжила Зарецкая. – Роль я свою изучила, но, скажу вам с высоты своих стариковских лет, не вижу ее рисунка, не хватает прорисовки, в известном смысле орнамента, – Нина Петровна вдруг почувствовала, что душа ее и, что опаснее, тело поплыли, как это бывало всегда, когда, как она выражалась, «крупные режиссеры входили в ее жизнь». Эйсбар был моложе Зарецкой лет на двадцать, что не уменьшало его крупности. – Неужели в вашей фильме не нашлось мне роли, так сказать, менее спортивной? Это что ж такое, скажите на милость? Пожилая дама будет всю улицу тащиться по земле, схватившись за ногу голодранца? Эквилибристика какая-то получается, если мы не говорим тут о метафоре.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация