А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мадам танцует босая" (страница 16)

   Короткий стук в дверь отвлек ее от неприятных мыслей. Дверь распахнулась, и в комнату вплыла Лизхен. Сморщив точеный носик, Лизхен поддела кончиком остроносой домашней туфли шелковые чулочки, которые валялись на ковре, провела пальцем по туалетному столику, проверяя, много ли пыли, сняла с раскрытой книги недопитую чашку чая и с отвращением посмотрела на коричневый круг, оставшийся на бумаге. Крикнула горничную.
   – Только не уборка! – взмолилась Ленни. – Я потом ничего не могу найти!
   – Ну, милая моя! – развела руками Лизхен. – Что же я могу поделать, если у тебя в комнате творится такая ерунда? А где пижама, которую я купила? Та, шелковая, цвета перванж? И что это на тебе за хламида? – Лизхен подплыла к Ленни и пощупала край хлопковой блузы, в которой та валялась на кушетке. – Опять утащила из комнаты Жориньки? Он вчера жаловался, что ты повадилась таскать его рубашки.
   – Он неплохо одевается, твой Жоринька. Его рубашки мне как раз вместо халата.
   – Ладно, таскай, что хочешь. К слову сказать, Жоринька порядочная ябеда. Я к тебе за другим. Приехала моя гимназическая подруга, представь себе, из Бразилии и привезла бриллиантики величиной с твои невыплаканные слезки, которые мы должны рассмотреть и выбрать себе по штучке.
   – Зачем мне бриллиантики? – буркнула Ленни.
   – Как это зачем? Бриллиантики очень нужны девушкам. Друзья приходят и уходят, а бриллиантики остаются. Посмотри, какие хорошенькие. – Ленни заглянула в алую бархатную коробочку, которую протягивала ей Лизхен. Бриллиантики действительно были хорошенькие. – Сделаем себе по колечку, – продолжала Лизхен. – Одно Жоринька подарит мне, а другое Эйсбар – тебе.
   – С чего бы это Эйсбару дарить мне кольца? – проворчала Ленни, пряча в подушку пылающее лицо.
   – Ну, с чего-нибудь да подарит, – засмеялась Лизхен. Она давно все знала о Ленни и Эйсбаре, хотя Ленни ничего ей не рассказывала. И того вопроса, на котором настаивал Эйсбар, она Лизхен не задала. «Будь что будет!» – решила Ленни и перестала думать о возможной беременности.
   – Есть еще одна новость, – между тем продолжала Лизхен. – Сегодня идем на прием. Жоринька принес со студии пригласительные билеты. Ему как синематографической звезде полагается присутствовать. Думаю, там будет любопытно, особенно тебе. Будут представлять режиссера, выигравшего конкурс на этот новый фильмовый проект, славящий нашу великую Россию. Да ты сама знаешь. Интересно, как именно они подойдут к этой сомнительной затее… – Лизхен болтала и между делом легко переставляла розы из одной вазы в другую, мешая помпезные алые и белые цветы в разноцветный букет.
   Ленни подскочила:
   – Режиссера? Так они уже выбрали?
   В голове пронеслось: «Бедный Эйсбар! Значит, выбрали не его! А он так ждал!» Ленни была уверена, что, выиграй Эйсбар конкурс, она первая знала бы об этом и первая была бы приглашена на прием. Он бы тут же позвонил ей и назначил свидание в мастерской. И она сумела бы поздравить его так, как никто никогда не поздравлял. А после мастерской они вместе пошли бы…
   – Пора одеваться? – упавшим голосом спросила она.
   Идти на прием решительно не хотелось. Мучила мысль, что своим присутствием на этом дурацком приеме она предаст проигравшего Эйсбара. Однако не стоило обижать Лизхен, да и взглянуть на счастливого победителя не мешало бы.
   – Я думаю, что-то женственное тебе не повредило бы. В крайнем левом шкафу… – донесся, как из тумана, голос Лизхен.
   – О, нет, только не из крайнего левого! – испугалась Ленни. – Вот Жоринька, я видела, прикупил костюмчик, который ему маловат. Если подвернуть штанины…
   – Не сходи с ума! – оборвала ее Лизхен. – Это не маскарад, а официальное мероприятие.
   И она кинула Ленни нечто нежное-невесомое из золотистого шелка.
   …Эйсбар скрылся из виду. Ленни поспешно вышла из-за спины объемистой девицы и, отыскав его глазами в толпе, направилась к нему. Увидев ее, он широко улыбнулся и схватил ее за руку.
   – И вы тут? – обрадованно воскликнул он. – Ну, как вам это понравится? А вы не верили.
   – Я верила, верила… – задохнулась она и стиснула его руку.
   Эйсбар начал возбужденно рассказывать о своей беседе с Долгоруким, об особых задачах, что ставит время, о возложенной на него миссии, об оправдании доверия, о сценах, которые он уже успел придумать для фильмы – огромная толпа черни бежит к воротам Зимнего, карабкается на них, но… Ленни не понимала ни слова из его бурного монолога. Она поймала себя на том, что рассматривает его как бы сквозь рассказ и думает, поедут они в его мастерскую, когда все опустошат свои стаканчики, или нет. Кто-то хлопнул Эйсбара по плечу. Он обернулся. Затряс чью-то руку. Начал отвечать на вопросы, сыпать непонятными словами. Подошел граф Воронцов, представил какого-то чина с «Андреем Первозванным». Эйсбар повернулся к Ленни спиной. Она почувствовала неловкость и отошла в сторону. Покружила по залу, схватила с подноса официанта еще один бокал шампанского, заметила мимоходом, что Лизхен кокетничает с седовласым старцем, а Жоринька красуется в окружении дюжины девиц. Так она слонялась долго. То приближалась к Эйсбару, то отдалялась, фланировала между гостями, пыталась двигаться к выходу, но снова дрейфовала в сторону Эйсбара. Пыталась поймать его взгляд, но он не смотрел на нее. Вдруг она увидела, что он остался один. Гости постепенно разъезжались. Зал пустел. Она подошла к нему:
   – Едем к вам в мастерскую?
   Он поднес к губам ее руку:
   – Конечно, но не сегодня. Граф приглашал на ужин, неловко отказать.
   – Да, да, разумеется, отказывать графу ни в коем случае нельзя, – прыгающими губами произнесла она, чувствуя, как в глазах закипают слезы, повернулась на каблучках и быстро пошла прочь своей нелепой мальчишеской походкой с подскоком.
   У выхода ее поджидала Лизхен.
   – Как все странно, Лизхен, как все странно, – уже не скрывая истерики, почти выкрикнула она. – Как странно, что он ничего мне не сказал. Он же не мог не знать о… – она обвела зал рукой, – обо всем этом. Или мог? Скажи, ведь мог, мог?
   – Конечно, глупая! Мужчины такие трусы, когда дело касается их идей. Зато ты посмотри, какой он теперь выгодный жених! Вот увидишь, душка, он скоро станет выразителем государственных идей – он их формулирует точнее, чем их мыслят сами государственные мужи. Интуиция – ничего не поделаешь. Муж, муж, муж! Вот кто нам нужен! Или ты собираешься проводить время в обнимку со штативом и прикладывать к бедрам вишневые косточки, пока кудри твои не покроются пеплом? Да улыбнись же, дурочка! Он завтра же призовет тебя в эту вашу чертову мастерскую! – Лизхен тормошила Ленни, щекотала, пощипывала, пытаясь рассмешить, и та потихоньку успокаивалась.
   – Правда? – улыбаясь сквозь слезы, спрашивала она, давая закутать себя в шубу и увести.
   – Правда, правда, – шептала Лизхен.
   Наступило завтра, и он не появился. Пришла очередная записочка с презабавным рисунком: ворота Зимнего дворца, прорисованные с удивительной тщательностью, а перед ними две фигурки – повыше и пониже. Эйсбар и Ленни. У одной в руках штатив, у другой камера наперевес. Внизу подпись: «Защита Зимнего». Ленни улыбнулась и спрятала записку в туалетный столик. Вечером она шла по улице в мягком кашемировом пальто, свистнутом у Жориньки и стянутом на талии широким поясом. С удовольствием скрывалась в его одежде и от себя, и от других. Пальто, доходящее Жориньке до колен, при каждом шаге хлопало ее по щиколоткам, как будто куда-то подгоняло. На перекрестке около фонаря на нее глянула девица-ветреница. Ленни усмехнулась, надвинула шляпу на лоб, подошла к гулене и рукой в перчатке тронула ту за подбородок – и получила в ответ дурацкую улыбочку. Поморщилась и пошла, подпрыгивая от холода, дальше.

   Глава 6
   Ялтинский отшельник

   Он уехал сразу после Нового года, не дождавшись Рождества. Звери и птицы, обитавшие в его квартире, были оставлены на попечительство специального человека. Прислуге – выплачено годовое жалованье и наказано следить за квартирой. На вокзал и Ожогин, и Чардынин явились, словно сговорившись, налегке: с маленькими кожаными саквояжами, в которых лежало по смене белья и по запасной рубашке. В Крым ехали долго, больше двух суток, в мягком спальном вагоне с бархатными диванами. Проводник носил чай терпкого красно-кирпичного цвета, какой бывает только в поездах российских железных дорог. На станциях выходили, брели, сгорбившись под снегом и ветром, в облупленные деревянные вокзальчики, спрашивали в буфете рюмку водки, закусывали икоркой и рыбкой. Вернувшись в купе, снова погружались в полудремотное состояние: вагонная качка уводила в сон, в грезы, в небытие. Ожогин сидел, откинувшись на бархатную спинку дивана, с полузакрытыми глазами, не глядя в окно. Его не интересовал мелькающий и уносящийся в прошлое пейзаж. Но, проснувшись на второе утро, вдруг обнаружил, что за окном больше нет снега – только плачущие мокрые деревья, похожие на свечки, – и какая-то тяжесть, давившая грудь, вдруг ушла, растворилась, смытая этим зимним южным дождем.
   В Симферополе наняли таксомотор. Ехали через перевал часа три, а то и больше – Ожогин не заметил времени. Когда въезжали в Ялту, он вдруг пробормотал:
   – Остров Крым.
   – Почему остров? – удивился Чардынин. – Полуостров.
   – Потому что отрезаны от всего и ото всех.
   Чардынин, не желавший поддерживать тему отшельничества, промолчал.
   В Крыму наняли дачу в горах, в нескольких километрах от Ялты. Васенька Чардынин, верный друг, понял, что деловые планы форсировать не надо – а то Саша совсем забросит идею русского Холливуда. Все то, о чем они говорили в Москве перед отъездом – освоить купленные давным-давно земли, построить съемочные павильоны под крымским солнцем, снимать про приключения – горные дороги, корабли, отважные пираты…
   Зимний Крым Ожогина успокоил. Дачу он просил не в стиле новомодных архитекторов – чтобы без люстр в виде цветков, теряющих лепестки, и без окон в виде плачущих рыб, – а старенькую, с колоннами, от какого-нибудь отставного отшельника оставшуюся в наследство какой-нибудь мертвой душе. А Чардынину что? Ему только идею подкинь, и он тихонько ее пестует. Телеграммку пошлет, еще одну, пяток, звоночек телефонный – подряд десяток раз, – глядишь, и все решается, как будто само собой, а Василий Петрович только тихо руки потирает и посмеивается. Дачку он нашел неожиданную: когда-то она принадлежала Великому Драматургу, покойному мужу Зарецкой, а стало быть, сейчас – ей самой. На этой дачке рядом с другом Чардынин зажил в тихом предвкушении, что скоро что-то начнется – уж наверняка.
   Последние полтора года, когда Ожогин почти отошел от дел, помощник его отчасти свыкся с дремотной жизнью, казалось ему, будто время проходит под пыльными плюшевыми пальто в гардеробной, которые, может, и разберут к зиме, а то и новые купят. В какой-то момент хотел уехать домой, в Нижний, к небольшому фамильному кожевенному делу, но Саша так просто попросил его не бросать, что остался. Вроде как младшим братом. Теперь же, во влажном январском Крыму, с театральными сугробами на кустах магнолий и гордыми пальмами под дождем, он чувствовал: пыльное время подходит к концу. Потихоньку от друга Чардынин обзавелся крымскими картами, которые рассматривал, листал, сидя в другом конце дома, на балкончике со стороны, противной от моря. Земли, купленные Ожогиным в середине десятых годов, были огромны. Чардынин водил пальцем по карте и мечтательно перебирал названия будущей кинодержавы, невидимой даже в его воображении, но… Мечталино? Светлый путь? Были тут в чести старинные тюркские названия, от которых веяло темным колдовством, были и другие – гордые, греческие. Новый Ливадион? Впрочем, чем плоха деревенька под названием Завиралово как место для главной студийной конторы? Или просто – Рай?
   Ожогин в основном сидел дома. Сначала часами просиживал около окна, разглядывая пейзаж: склон каменистой горы справа, низкорослый лес вниз-вниз – до моря, – высокие мачты двух пальм и кипарисов на уступе слева. Живность с собой он не взял, даже собак, спаниеля Бунчевского и двух пуделей, Дэзи и Чарлуню, по которым очень скучал. Однако новых покупать побоялся – тоска и боль охватили его, когда подумал о новой привязанности. Нет. Иногда выезжал все-таки в Ялту, один. Как-то встретил там приятнейшую пару: виолончелист и его жена, певица. Они путешествовали по южным землям и Кавказу, давая концерты там, где им заблагорассудится: предлагали городским властям вывесить афишу, и слушатели к вечеру собирались. Оказывается, виолончелист был очень известен и в Европе, и в русских столицах, но сбежал от безумств почитателей и антрепренеров, захотел свободы. Другое дело, что теперь за ним из города в город кочевали праздные зрители – но таких было немного. От приглашений местной знати выступать в домах или погостить, путешествующие музыканты отказывались. Но на приглашение провести несколько дней в доме Ожогина Ладислав Лямский вдруг согласился. Кажется, обратил внимание на печальный взгляд полного господина, приславшего букет цветов певице и коробку с редким коньяком – музыканту.
   Гостили Лямские всего два дня. Ожогин показывал им выписанный из Франции атлас растений, которым, вероятно, могло бы найтись место в здешних садах. Виолончелист говорил по-французски, и, слушая его, Ожогин принял решение пригласить учителя иностранного языка, забыв, что дома, в Москве у него несолько лет жил китаец, с которым он так и не выбрал время позаниматься. Свой род занятий он отрекомендовал как «по строительной части». Но вечером, когда, закутанные в пледы, они все сидели на террасе второго этажа, когда заговорили о том, что небо и море сливаются в экран, очерченный рамками горы справа и кипарисами слева, он чуть не сдался.
   – А вы хотели бы сыграть для фильмы? Не для глупой мелодрамы, конечно… Но если крупная трагедия? – отчего-то волнуясь, спросил он Лямского.
   Лямский, невысокого роста человек с улыбающимися глазами, едва не подпрыгнул на стуле от удивления:
   – Я наконец узнал вас, Александр Федорович! Узнал! Мы были однажды на вашей премьере – что это было? «Каскады нот в сияньи звезд»? Ну, что-то в этом роде. Давно, правда… Да, я играл бы, но, знаете, не как сопровождение, а в дуэте с фильмой. Думал об этом. Вот, смотрите, по нашему экрану, – он показал на бледное молочное небо перед ними, – двигается облако. – Лямский уже открывал инструмент и ставил его перед собой; виолончель была решительно крупнее, чем он, и даже казалось, что это не музыкальный инструмент, а его волшебный походный домик, что он может – раз! – и исчезнуть в нем. – Облако – я даю ему тему, – он сыграл несколько нот.
   Поплыла мелодия, и, следуя ей, облако, висевшее доселе статично, вдруг двинулось в путь. Чардынин усмехнулся. Ожогин рассмеялся. Певица поцеловала мужа в плечо. Вдруг ветер пригнал еще три облака – и Лямский дал по нотному кульбиту каждому из них. Они – три сливочных помпона – остановились словно прислушаться и вместе с четвертым меланхолично двинулись из «кадра», куда-то в сторону Ливадии. Виолончель пропела брутальный пассаж – и небо вдруг посерело, молочная пелена обернулась темной подпушкой, блеснул металлический предгрозовой луч солнца. Певица постукивала пальцами по столу в такт мелодии, окутывая мужа любовным взглядом. Ожогин продолжал смеяться, утирая глаза платком – выступили слезы. Чардынин несколько озадаченно переводил взгляд с Лямского на небо и обратно. Мажорная буря вдруг оцепенела – пауза, – бьется только одна высокая струна со звуками ожидания – то ли гудок поезда вдалеке, то ли чей-то стон во сне. Все затихли. Насторожились. Чардынин оглянулся. Слуга, державший в руках поднос с чаем, тоже застыл. В наступившей тишине над столом пролетела ночная бабочка. И Лямский закончил представление бравурным кафешантанным пассажем. Жена зацеловала его, затормошила. Остальные аплодировали.
   – Но на месте облака могут быть гонщики или путешественник, заблудившийся в горах, понимаете? – спокойно продолжил Лямский разговор. – Или какой-нибудь странный комик, какого еще не было. Без торта под мышкой и ломания стульев, а молчаливый тихий человек. Печальный, как вы, Александр Федорович.
   Скоро стемнело. Вернулись в гостиную. Отражения в стеклах балконов и окон умножали количество присутствующих. Жена Лямского, смуглая Изольда, не проронившая за день ни слова, тоже захотела показывать фокусы: встала перед невидимым роялем, перевернула несуществующие нотные листы, дав указание отсутствующему аккомпаниатору, приветствовала зал скромным поклоном и запела. Это был романс Аренского, очень грустный и внезапно рассыпающийся на капельки авангардистских нот в конце каждого куплета. Ожогин отвернулся к окну – его начали душить слезы, в нем неостановимо таяла боль, примороженная в разных уголках, коридорах, чуланах его большого тела. Он остро позавидовал любовной дружбе Лямских, тому, что, кажется, они так и не покинули будуар медового месяца и взглядами, поворотом головы, быстрой готовностью к помощи – передать шаль, салфетку, бокал, – воздушным поцелуем продолжают ласкать друг друга с нежностью, которую поселили между собой сотню лет назад.
   Ожогин первый раз за полтора года без Лары признался себе в собственном одиночестве. В том, что оно мучит его, как грязная одежда, прилипающая к телу, не дает дышать, мешает двигаться. Вдруг он с ошеломляющей ясностью понял, что всегда был одинок. Что они с Ларой назывались парой, но по-настоящему никогда не были вместе – рука в руку, глаза в глаза, – и что его любовь к ней, которой с избытком хватало на двоих, не избавляла от одиночества, а лишь прикрывала его жалким покровом иллюзий. Он вздохнул – да так громко, что перебил певицу.
   – Да что ж это я! Простите великодушно! Какой же стыд глупейший, – закашлялся Ожогин и чуть не расплакался. Как ребенок – ливнем и с соплями.
   – Это вы меня простите, – смутилась певица. По инерции она продолжала свою пантомиму и сделала знак невидимому аккомпаниатору убирать ноты.
   – Да нет, что вы, – расстроился Ожогин. – Наоборот, слишком прекрасно… у меня обстоятельства неудачные, поэтому… Открывайте, открывайте ноты, – он подошел к тому месту, где между столиком с чаем и книжными шкафами рукой певицы был нарисован рояль. – Не убирайте ноты!
   – Тогда вот что – из американского шансона! – Изольда дала знак покорному аккомпаниатору, несколько раз пристукнула пальцами по несуществующей доске рояля и очень смешно завыла на чужом языке. Ноги ее стали сами по себе пританцовывать неизвестный еще Ожогину танец чарльстон – легко-легко, едва-едва, и только приподнявшись над полом, она почти сразу остановилась. Все восторженно зааплодировали.
   Ночью прошла гроза. Ливень двигался к дому медленно-медленно, со стороны моря, как громадный поезд из потоков воды – или так снилось Ожогину. Утром оказалось, что чудесная пара уехала чуть ли не с рассветом. Помчались на своем узком блестящем «Мерседесе», тоже напоминавшем неведомый музыкальный инструмент, куда-то в горы. К оставленному на веранде благодарственному письму Лямский приложил обязательство «….дать серию выступлений – количество должно быть оговорено в отдельном порядке – с синематографическими полотнами, выпущенными в свет господином Александром Ожогиным. На темы безудержных приключений и безрассудных афер…». На следующий день казалось, что музыканты всем приснились.
   …Были исследованы павильоны строящейся в пяти километрах водолечебницы – Чардынин после вечера с Лямскими настоял на визите Ожогина к врачу, тот порекомендовал бассейн с теплой морской водой. Попробовали, но решили отложить купания до весны – когда можно будет пользоваться купальней в море. Проехали мимо дворца в Ливадии – оба вспомнили, как десять лет назад снимали документальную фильму про благотворительный базар, имели успех и благодарность от царской семьи, а все потому, что Ожогин не пожалел пленки на съемки бантов юных принцесс и снял четырех девочек в виде удивительной клумбы. На Крещение и раннюю Масленицу никуда не выезжали и никого к себе не приглашали. Было выписано множество журналов, по большей мере заграничных – с ними Ожогин и коротал время.
   Сам собой среди прочих вынырнул американский «Сине-магазин». Номера, где в центре были статьи о «деле Фатти» – запутанная криминальная драма, в которую был вовлечен знаменитый комик-толстяк, Чардынин от Саши припрятывал. Те же выпуски, где подробно излагались действия Адольфа Цукора, венгра, создававшего на глазах у всего мира киноимперию на Холливудских холмах, наоборот, незаметно подкладывал. Для переводов был нанят студент-юрист, находившийся в Ялте на излечении. Тихоня-очкарик владел и английским, и французским языками, что даже Ожогина несколько озадачило – таких людей он раньше не встречал. И в первые дни присматривался к Петру Трофимову, так отрекомендовал себя студент, с тем азартным любопытством, с которым смотрел когда-то на обитателей своего московского домашнего зверинца.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация