А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917" (страница 42)

   Еще до возвращения Ленина из добровольной ссылки в Финляндию и в связи с отсутствием Ленина руководящая группа большевиков фактически признала Троцкого «своим», большевиком. Их фракция во ВЦИКе, избранном I съездом Советов, попросила Троцкого выступить с докладом о создавшемся положении, хотя последний членом партии не являлся. В докладе Троцкий высказал мнение, что за кризисом последует подъем революционного движения, что масса «вдвое привяжется к нам, когда проверит нашу верность на деле»[1026]. По существу дела, речь шла о необходимости усилить те демагогические лозунги, которые проповедовали большевики со времени Апрельской конференции под давлением Ленина, прежде всего лозунги рабочего контроля над производством, передачи земли крестьянам, заключения немедленного мира без аннексий и контрибуций. Весьма показательно, что Троцкий говорил о большевиках и своих сторонниках, употребляя местоимение «мы».
   Уже после победы большевиков в революции (и пока еще Троцкий был при власти) некоторые партийные функционеры писали о том, что Троцкий фактически стал большевиком с момента возвращения в Россию. Об этом писал, например, Ф.Ф. Раскольников, который действительно сблизился с Львом Давидовичем с начала лета 1917 г.: «Отзвуки былых разногласий довоенного периода совершенно изгладились. Между тактической линией Ленина и Троцкого не существовало различий. Это сближение, наметившееся уже во время войны, совершенно отчетливо определялось с момента возвращения Льва Давидовича в Россию; после его первых же выступлений все мы, старые ленинцы, почувствовали, что он – наш»[1027].
   Мнение Раскольникова, стремившегося представить Троцкого «верным ленинцем» с самого начала революции 1917 г., было крайне неточным и упрощенческим. Однако остаточные разногласия с большевиками к началу июля действительно сошли на нет. Теперь выступления Троцкого в цирке «Модерн», на предприятиях, в университете и прочих учебных заведениях, в театрах, на площадях и во многих других общественных местах носили уже фактически большевистский характер и следовали одно за другим. «Я возвращался обессиленный за полночь, открывал в тревожном полусне самые лучшие доводы против политических противников, а часов в семь утра, иногда раньше, меня вырывал из сна ненавистный, невыносимый стук в дверь, меня вызывали на митинг в Петергоф, или кронштадтцы присылали за мной катер»[1028].
   Где же был в это время Ленин? В это время он боролся за власть внутри своей большевистской партии, где все было не гладко и не едино. Поглощенный этой аппаратной возней Ленин, по выражению Луначарского, стал быстро тускнеть: «Но действительно, в тот период, после первого громового успеха его приезда в Россию и перед июльскими днями Ленин несколько стушевался, не очень часто выступал, не очень много писал, а руководил главным образом организационной работой в лагере большевиков, между тем как Троцкий гремел в Петрограде на митингах»[1029].
   Между тем в общественных кругах России все более настоятельно распространялись сведения о том, что большевики являлись платными германскими агентами. Об этом твердили известные журналисты-сатирики А. Аверченко, А. Бухов и др. Последний в журнале «Новый Сатирикон» летом 1917 г. писал: «Когда из Германии большевикам были сделаны соответствующие предложения, они возмущенно заявили: – Это вам даром не пройдет! Действительно, Германии это даром не прошло». Российские власти воспользовались показаниями некоего прапорщика Ермоленко, который заявил, что возвратился в Россию из германского плена для проведения антивоенной агитации и что такое же поручение дано было Ленину и другим большевикам[1030]. Скорее всего, в данном случае речь шла о политической провокации, хотя позже финансирование антивоенной пропаганды большевиков германскими службами было убедительно доказано документально[1031], и, даже если показания Ермоленко были сфабрикованы, они оказались весьма точным предположением, хотя и не основанным в те дни на неоспоримых фактах.
   В связи с кампанией в прессе против Ленина и других социал-демократов, которые возвратились в Россию через германскую территорию, правые и либеральные печатные органы вновь выдвинули обвинения против Троцкого. Милюковская «Речь» сообщила, например, что Троцкий получил от немцев в США 10 тысяч долларов для «ликвидации Временного правительства». При этом использован был действительный факт сбора денег отъезжавшим, который проводили их сторонники разных национальностей. Но немецкие военнопленные (немцы) в числе этих людей доминировали. По словам Троцкого, сбор дал только 310 долларов, которые были распределены между всеми членами группы, отправлявшейся тогда на пароходе в Россию[1032]. Всю эту историю Троцкий рассказал в газете Горького «Новая жизнь», завершив ее следующими патетическими и в основе своей, видимо, правдивыми словами: «Для того чтобы на будущие времена ввести необходимый поправочный коэффициент в измышления обо мне гг. лжецов, клеветников, кадетских газетчиков и негодяев вообще, считаю полезным заявить, что за всю свою жизнь я не имел одновременно в своем распоряжении не только 10 000 долларов, но и одной десятой части этой суммы. Подобное признание может, правда, гораздо основательнее погубить мою репутацию в глазах кадетской аудитории, чем все инсинуации г. Милюкова. Но я давно примирился с мыслью прожить свою жизнь без знаков одобрения со стороны либеральных буржуа»[1033].
   Когда же Временное правительство все-таки отдало распоряжение об аресте Ленина, Зиновьева, Каменева и других большевистских лидеров по обвинению в попытке организации государственного переворота 3 – 4 июля 1917 г. и по подозрению, что они действовали на основе указаний и на средства германского правительства (Ленин и Зиновьев предпочли скрыться, некоторые большевистские лидеры действительно были арестованы), Троцкий счел своим прямым долгом 10 июля обратиться к Временному правительству с открытым письмом[1034]. Он заявлял о своем полном одобрении «принципиальной позиции» большевистского руководства, о том, что защищал эту позицию во всех своих публичных выступлениях, что его отношение к событиям 3 – 4 июля было «однородным с отношением названных товарищей»: далее следовали разъяснения в ряде пунктов. В письме говорилось: «Неучастие мое в „Правде“ и невхождение мое в большевистскую организацию объясняются не политическими разногласиями, а условиями нашего партийного прошлого, потерявшими ныне всякое значение». Письмо завершалось патетическим призывом к властям поступить с ним таким же образом, как с большевистскими лидерами: «У вас не может быть никаких логических оснований в пользу изъятия меня из-под действия декрета, силою которого подлежат аресту тт. Ленин, Зиновьев и Каменев. Что же касается политической стороны дела, то у вас не может быть оснований сомневаться в том, что я являюсь столь же непримиримым противником общей политики Временного Правительства, как и названные товарищи».
   Временное правительство поверило в искренность заявления Троцкого и пошло ему навстречу. В ночь на 23 июля он и преданный ему в тот период Луначарский были арестованы.

   3. Снова Кресты

   Троцкий был задержан на квартире члена Исполкома Петроградского Совета С.Д. Лурье, у которого он ночевал, в доме номер 11 по Таврической улице. 24 июля начальник уголовной полиции Петрограда А.А. Кирпичников отрапортовал прокурору Петроградской судебной палаты об аресте: «Задержанные лица помещены в одиночную тюрьму с зачислением содержания за вами»[1035]. Разумеется, речь шла об одиночной камере, а не «одиночной тюрьме». Арестованный был отправлен в ту самую центральную питерскую тюрьму Кресты, где он уже находился после ареста в декабре 1905 г. На следующий день Троцкий был доставлен в суд на улице Фонтанке, где следователь по особо важным делам П.А. Александров предъявил ему и нескольким другим арестованным обвинения в подстрекательстве к вооруженному восстанию и в связях с лицами, находившимися на германской службе[1036].
   Постановление Александрова было подготовлено еще 21 июля. Согласно ему аресту подлежали Ленин, Зиновьев, Троцкий, Коллонтай, Раскольников, Луначарский, а также Парвус и ряд других лиц, подозреваемых в посредничестве с германскими секретными службами, всего 12 человек, которые вошли в соглашение с агентами вражеского государства и содействовали дезорганизации фронта и тыла[1037]. Следователь уже зачитывал показания об использовании большевиками германских денег, когда Троцкий внезапно поднялся и, стукнув кулаком по столу, заявил об отказе выслушивать «эти подлые и лживые показания»[1038].
   Тем не менее Троцкому пришлось давать показания на предварительном следствии. В ответ на обвинение в том, что в ночь на 4 июля он находился в большевистском руководящем центре во дворце Кшесинской[1039], Троцкий сообщил, что в это время он «безвыходно» находился в Таврическом дворце, где заседал Петроградский Совет, и не преминул указать на своего свидетеля – спасенного Троцким министра Чернова, которого чуть было не убили субъекты «полууголовного, полупровокаторского типа»[1040]. По вопросу о финансировании большевиков Германией Троцкий дал недвусмысленные показания. Он категорически отмежевался от Парвуса и большевистских финансовых связных Ленина – Якова Станиславовича Ганецкого, Михаила Юрьевича Козловского и Евгении Маврикиевны Суменсон. С Парвусом Троцкий публично порвал еще во времена парижской газеты «Наше слово» из-за его национал-патриотизма, а с остальными вообще знаком не был. Большевиков же, обвиняемых в незаконных связях с немецкими агентами, Троцкий объявил невиновными, так как знал их как «старых, испытанных и бескорыстных революционеров, неспособных торговать совестью из корыстных побуждений, а тем более совершать преступления в интересах немецкого деспотизма»[1041].
   Оставим на совести Троцкого то, что в разгар революции в России его не сильно интересовало, каким образом Ленин оказался в Петрограде и кто за это платил и как и на что он жил и работал все военные годы. Тем более не в характере революционеров было давать показания на своих сокамерников, даже если до ареста между ними были расхождения. Временное (тоже революционное) правительство не должно было ожидать, что показания на Ленина даст его конкурент Троцкий. Оно не могло надеяться, что в скоротечном суде в разгар революции сможет юридически доказать факт получения большевиками и Лениным в том числе денег от германского правительства или иных немецких или международных структур, враждебных России. Троцкий все это прекрасно понимал. И уж раз его не убили сразу и по-тихому, где-нибудь по дороге в камеру или из камеры в суд, вопрос о его освобождении был делом решенным. В этом можно было не сомневаться.
   Из одиночной камеры Крестов Троцкий буквально бомбардировал различные органы и разных правительственных деятелей заявлениями-разоблачениями и протестами. Его в наименьшей степени интересовало доказательство собственной невиновности. Начал он с заявления общего характера, написанного 25 июля на имя Временного правительства, где шла речь о характере сообщения прокурора Петроградской судебной палаты по поводу событий 3 – 5 июля[1042]. Общие свои позиции Троцкий формулировал в этот период так: «1. Я разделяю принципиальную позицию Ленина, Зиновьева и Каменева и развивал ее в журнале „Вперед“ и во всех вообще своих публичных заявлениях. 2. Неучастие мое в „Правде“ и невхождение мое в большевистскую организацию объясняются не политическими разногласиями, а условиями нашего партийного прошлого, потерявшими ныне всякое значение»[1043].
   Как уже это было в 1906 г., Троцкий из тюремной камеры рассылал публицистические статьи, но теперь он сотрудничал почти исключительно в большевистской печати. Наряду с острой критикой внутренней политики Временного правительства он разоблачал хищнический характер продолжавшейся «кровавой бойни» и поддержку войны «фальшивыми социалистами». Вопросу о войне была посвящена и агитационная брошюра, выпущенная большевистским издательством[1044]. На проходивших в это время митингах и собраниях не только большевиков, но и других левых сил принимались резолюции с острыми протестами против ареста Троцкого и других задержанных. Наиболее значительным был митинг 23 июля в цирке «Модерн», созванный меньшевиками-интернационалистами, на котором «по требованию слушателей», помимо рассмотрения основного вопроса «Война и кризис власти», была принята резолюция, в которой говорилось: «Собрание 8000 рабочих, солдат и интеллигентных тружеников… заслушав тов. Мартынова, Суханова, Мартова и Семковского, энергично протестует против ареста тов. Троцкого и Луначарского, видит в этом новом акте репрессии проявление растущей контрреволюции, требует, чтобы Всероссийский Исп[олнительный] К[омитет] и Петроградск[ий] Совет Р[абочих] и С[олдатских] Д[епутатов] настаивали со всей энергией на освобождении этих товарищей, на прекращении всех подобных репрессий против представителей политических партий, на том, чтобы обвинения, выставленные прокурором против тов[арищей] большевиков, в скорейшем времени были рассмотрены гласным судом»[1045].
   Против арестов на заседании ВЦИКа 24 июля энергично протестовал Мартов[1046]. Меньшевики-интернационалисты были, таким образом, весьма благосклонны к Троцкому и другим большевистским лидерам (после прихода к власти большевиков это им зачтено не было). Но арестованных спасли не протесты левой общественности. По неписаным законам революции арестантов совместными усилиями спасли глава правительства А.Ф. Керенский и генерал Л.Г. Корнилов[1047]. В конце августа, по соглашению с Керенским, Корнилов выступил с преданными ему войсками в направлении Петрограда для установления в столице твердой государственной власти. Впервые в своей жизни Троцкий вполне физически ощутил на шее затягивающуюся петлю веревки. Не случайно в своих мемуарах, вспоминая об этих днях, он упомянул выражение «повис на тоненькой ниточке»: «В дни корниловского похода на столицу тюремный режим повис на тонкой ниточке. Все понимали, что если Корнилов вступит в город, то первым делом зарежет арестованных Керенским большевиков. ЦИК опасался, кроме того, налета на тюрьму со стороны белогвардейских элементов столицы. Для охраны „Крестов“ прислан был большой военный наряд. Он оказался, разумеется, не „демократическим“, а большевистским и готов был в любую минуту освободить нас».
   Однако на тоненькой ниточке в те дни повис не режим, а жизнь Троцкого. И вряд ли его мог освободить большевистский военный отряд, дежуривший у стен тюрьмы. Троцкому повезло. В юности Керенский мечтал стать актером и сыграть роль ревизора из пьесы Н.В. Гоголя. Эту роль он с успехом сыграл. Глава Временного правительства России оказался не более чем гоголевским ревизором. Когда Корнилов был уже на подступах к Петрограду, у Керенского сдали нервы. Он испугался, что вместе с Троцким будет повешен и сам. Глава Временного правительства отрекся от генерала и объявил его мятежником. От опоры на армию маятник Керенского качнулся к союзу с радикалами. 29 августа на заседании ЦК Социал-демократической партии (объединенной), как стала официально именоваться в это время меньшевистская партия, в состав которой на объединительном съезде вошел ряд социал-демократических групп и течений умеренного и левого толка, было принято решение предложить министру юстиции и члену партии народных социалистов А.С. Зарудному[1048] «пересмотреть дела арестованных большевиков и изменить меры пресечения относительно тех, которые не обвиняются в уголовных преступлениях и шпионстве. Освободить всех большевиков, которым не предъявлено обвинение»[1049].
   Под давлением Керенского, с одной стороны, и радикалов, с другой, судебно-следственные власти сочли целесообразным выпустить из тюрьмы арестованных большевиков, включая Троцкого, хотя обвинения с них сняты не были. 4 сентября Троцкий, проведший 40 дней в заключении, был освобожден под залог в 3 тысячи рублей. Залог был внесен Петроградским советом профсоюзов[1050]. Большевистский «Рабочий путь» (так называлась в это время «Правда») писал: «Наш горячий привет освобожденному борцу, наш привет выходящему на волю из „республиканской тюрьмы“ товарищу!»[1051]
   Но за эти 40 дней отсидки Троцкий пропустил одно важное в своей жизни событие. Дело в том, что в конце июля – начале августа в Петрограде полулегально состоялся VI съезд большевистской партии, на котором около 4 тысяч межрайонцев присоединились к большевикам. Наиболее видным и известным среди них был, безусловно, Троцкий. Вместе с Лениным, Каменевым, Зиновьевым, Коллонтай и Луначарским (то есть теми лицами, которые скрывались или находились в заключении) Троцкий заочно был избран в почетный президиум съезда. Льва Давидовича, тоже заочно, избрали также в ЦК большевистской партии, причем при выборах больше его голосов получили только Ленин (134) и Зиновьев (132). За Троцкого и Каменева было подано по 131 голосу. Троцкий стал также одним из пяти большевиков, выдвинутых кандидатами от большевистской партии в Учредительное собрание[1052]. Остается только догадываться, допустил бы Троцкий вхождение своих межрайонцев в большевистскую партию и собственное свое заочное выдвижение в ее руководящие органы, если бы он был в те дни на свободе. С августа 1917 г. начался отсчет большевистского стажа Троцкого, который закончился через 10 лет – в ноябре 1927 г., когда Троцкий был исключен из партии как руководитель антисталинской оппозиции.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 [42] 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация