А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие" (страница 1)

   Дмитрий Петров
   Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие

   INTRO

   «…У буфетчицы Риммы нашлась бутылка „Плиски“… В зале послышался свист. Посетители успели поиграть в Гринич-вилледж и жаждали встряски.
* * *
   Они уже сыграли… композицию Сильвестра «Взгляд мглы», и хулиганскую шараду Пружинкина «Любовный треугольник», и вроде все были в ударе, в свинге – и артисты, и публика, но каждый понимал, что вечер пока еще не состоялся…
   Самсик сел за столик к азиатке. Милую девочку звали Клара… Он никак не мог оторваться от сакса и тихо наигрывал новую тему…
   Переоценка ценностей – недооценка ценностей. Я переоценил, тихо наигрывал он. Я недооценил, тихо наигрывал он. Что-то росло в его душе, что-то близкое к восторгу и ясному зрению, но он еще не знал, чем это обернется – молитвой или буйством; нежность и злость перемешивались сейчас в саксе, как бензин и воздух перемешиваются в карбюраторе автомобиля.
   – Что ты играешь? – спросила вдруг с тревогой дочь самаркандского вора.
   – Самс! – громко позвал Сильвестр. – Нащупал что-нибудь?
   – Что-то клевое, отец? – заерзал на стуле Пружинкин.
   Саблер пожал плечами… Он обвел взглядом кафе и вздрогнул. Показалось, что в глубине, из-за стойки гардероба глянули на него дико знакомые жгучие глазки, укрытые складками пожухлой кожи, и тошнотворный запах пережаренного нерпичьего жира прилетел сюда через долгие годы и сжал ему горло. Самсик вспрыгнул тогда на эстраду и вызывающе резко заиграл начало темы, прямо в харю старого палача, туда, за шторки гардеробной, на Колыму…»
   Вот такой у нас выходит джаз. Дуем в медные трубы, дергаем серебряные струны, лупим по клавишам черным и белым, бьем в жестяной барабан… Посреди льда и пламени, под сенью то одноцветного, то разноцветного знамени, то с батлом «Плиски», то с жестя́ной миской… В круге девушек нервных, в остром обществе дамском, в компашке корешей и бражке алкашей, в колонных залах и в богемных подвалах, а то и просто – на вокзалах. Посреди сияющей вселенской Колымы – играем джаз… – подумал ВП и вернулся к чтению…

«…я переоценил
я недооценил…
радость покрыванья бумаги белой
червячками знаков…
и лестницу в ночи
все утешенья ночи
таинственный в ночи проход по парку
сквозь лунную мозаику террас…
и шепот и молчанье
таинственность в ночи…
Как многозвучна ночь!

   Неожиданная концовка «как многозвучна ночь» подкосила ноги. Самсик упал на четвереньки и… еле-еле уполз за рояль… и там заплакал от гордости и счастья…
   …Весь комбо заиграл сразу, взвыл, загрохотал, Пружинкин еще взвизгнул для отвода глаз, и наступила кода. Тогда Самсик вылез из-за рояля… такой музыки здесь еще никто не слышал….Никакой ведь это не джаз и не музыка даже. Власть права́ – «русских мальчиков» нельзя никуда пускать – ни в джаз, ни в литературу, везде они будут вопить селезенкой… и джаз превратят в неджаз и политику в неполитику…
   – Ты умеешь курить сигары? – спросил он напрямик азиатку Клару. Она улыбнулась ему глазами, очень откровенно, а потом смиренно потупилась, покорная, видите ли, рабыня, женщина Востока… – Пошли!»
   Ну да. И так бывает: пошли – и весь концерт… Да уж, и джаз в неджаз, и политику – в неполитику, и литературу – в нелитературу. И – наоборот. А как иначе, коли здесь порой не разберешь, где первое, где второе, где третье, где – что? Как иначе, коль они перемешались давно, а «русским мальчикам» осталось только играть. Как, бывало, играли в 1953-м. В марте месяце…
   «Что же теперь делать-то будем… братья и сестры? Как жить-то будем без него?» Главная скандалистка Нюрка бьется в истерике. Дядя Петя сапогом грохочет в дверь: «Вставайте, олухи царя небесного! Великий Сталин умер!»
* * *
   Ресторанчик «Красное подворье» пользовался в городе дурной репутацией. Там собирались, согласно данным комсомола, городские плевелы, трутни, плесень рода человеческого. «Мы просто покушать», – шепнули они старшему официанту Лукичу-Адреянычу. «Бутылку-то принести?» – «Разве что одну, Лукич», – пролепетал Филимон.
   …Лукич-Адреяныч соображал – спровоцировать или нет, и решил, разумеется, спровоцировать. «Не знаю, – сказал он, – все ли искренне скорбят нонче по нашему отцу? В Америке, наверное, водку пьют, котлетками закусывают…»
* * *
   …Появились музыканты, Жора, Гера и Кеша и их выкормыш из местных, юноша Грелкин. Первые трое происходили из бигбэнда Эрика Норвежского, что возник в китайском порту, захваченном ныне ордами Мао Цзэдуна… Русские джазисты… устремились в объятия исторической родины… Эрика отправили адаптироваться за Полярный круг, а остальные, теряя американские ноты, попрятались… по местным кабакам.
   Что касается Грелкина, то он… выказал таланты и был приобщен к тайнам запрещенного искусства. Увидев знакомых, Грелкин… стал угрюмо лицемерить: «Ах, какая большая лажа стряслась, чуваки! Генералиссимус-то наш на коду похилял, ах, какая лажа…»
   «Надо сомкнуть ряды, Грелкин, – сказали друзья. – Хорошо бы потанцевать! Вон уж и наши чувишки подгребли… Слабай нам, Грелкин, чего-нибудь в стиле».
   «Кочумай, чуваки, – сказал Грелкин. – Совесть у вас есть лабать, кирять, бирлять и сурлять в такой день? За такие штуки нас тут всех к утру расстреляют…»
   – Невольно хочется пройтись в грустном танго, – подумал пьяной головой Филимон. – Эх, чего-нибудь бы напоследок угарного, зыбкого, увядающего…
   Спиридон, Парамон и Евтихий уже танцевали. Нонна, Рита и Клара сдержанно извивались в объятиях мужской молодежи. Музыка стекала с губ танцоров, сначала «Утомленное солнце», потом «Кампарсита», затем уже и нагловатая «Мамба итальяно».
   Танцы напоследок. Хей, мамба, мамба итальяно!»
   – Дорогой ВП, добрый вечер.
   ВП заложил книгу пальцем и поднял глаза. Перед ним стоял хозяин клуба. Как всегда – в блейзере, как всегда – в рубашечке батн-даун, как всегда – с моноклем в глазу. Он протянул руку, ВП пожал. Хозяин приветливо улыбнулся. ВП вежливо улыбнулся в ответ: Добрый вечер.
   – Сигару?
   – Спасибо. Не сейчас…
   – Порадуете чем-нибудь новеньким?
   – Есть тройка вещей… «Американская кириллица», «Редкие земли», «Москва-ква-ква»…
   – Супер, старик! – Хозяин показывал, что он – в курсе, не лыком шит, не пальцем делан, а живет, так сказать, в струе актуального джаза. – И всё – в вашем новом сладостном стиле?
   – Да-да… – рассеянно молвил ВП. – Есть еще «Москва ква-ква», но там… – он слегка запнулся, – там нужен саксофон…
   – Ну, значит, «Москву» – в другой раз! – жизнерадостно осклабился хозяин и чуть приобнял ВП, слегка как бы разворачивая его к выходу.
   Из глубины кулисы сцена выглядела красиво и загадочно. Там разгоралось сиреневое пламя подсветки. Зал приглушенно гудел. ВП отложил книгу и шагнул в мерцающий свет.
   «Начну с Sentimental. Или Sentimental закончить? А начать с «Грустного бэби»…»
   В луче прожектора радушно зияли разверстые недра рояля.
   Хозяин, тихо улыбаясь, смотрел ему вслед, слегка разводя руками.
   Аккорд.

   Часть I
   Грустный бэби

   Глава 1
   Но наш бронепоезд…

   1

   Редакция газеты «Красная Татария». Сотрудники в мыле, жестокая гонка – идет верстка. Надо успеть «загнать» недостающие материалы, набрать и выпустить номер в срок. Все на нервах. Звонит телефон. Секретарь берет трубку. И – расплывается в улыбке. С другого конца провода доносится детский голосок: позовите маму-у-улю…
   – Евгения Соломоновна, вас!
   К аппарату следует красавица – завотделом культуры товарищ Гинзбург: Васенька, мальчик мой, мама не может сейчас говорить, мама очень занята, а вот скоро мама вернется домой, и ты мне всё-всё расскажешь! Всё, что захочешь, родной!..
   – Приходи скорей, мамуля. Я очень соскучился.
   Надо же, домашний телефон, думает секретарша и вздыхает… А что? Положено – муж предгорисполкома…
   Прежде чем в трубке щелкнет отбой, слышатся в ней отзвуки дальней песни:

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как нас обнимала гроза?
Тогда нам обоим сквозь дым улыбались
Ее голубые глаза…

   Евгения Соломоновна тоже улыбается. Глаза у нее темные – но песня отчасти и про нее. Она, можно сказать, боевая подруга суровых дней Павла Аксенова – главы города Казани, столицы советской Татарии. У нее прекрасный муж и чудные дети.
   Ответственная за выпуск номера боевого партийного органа товарищ Гинзбург следует на боевой пост. Но мысль ее улетает туда – к детской кроватке, тайком: как же я их люблю – и Лешу, и Майю, и милого Васеньку, сыночка моего дорогого…
* * *
   Человек приходит в мир.
   В вопле, боли, слезах… Порой в радости, порой в скорби… Кто под шепот темных повитух, кто – под команды белых докторов. Кто – в хоромах, кто в нищете. Кто – в восторгах, кто – в проклятьях. Но все и всегда – дрожа и крича, нагие и беззащитные.
   Кем уготовано им стать? Что совершить… Гордые подвиги? Подлые злодейства? Видные открытия? Постыдные измены? Что подарят они миру – горькие беды или громкие победы? Что получат от него – благодарные объятья или злобные проклятья?
   Или, может – обойтись без свершений: прожить незаметно в дальних углах на домашних хлебах, в мелких пакостях и блеклых радостях – тише воды, ниже травы, да так незаметно и кануть в забвение? Что ждет их?
   То нам неведомо. Как и никому другому. Но почти всегда мы боимся за эти живые комочки, в которых трепещет живая душа. За их ножки, кулачки, глазки и ушные мочки. Оберегаем их и желаем прекрасного будущего.
   Вот такого в точности будущего желали родители и малышу Василию. Что родился в городе Казани 20 августа 1932 года. И не просто желали, а верили и даже знали, что ждет его будущее именно такое – лучами правды ленинской согретое, освещенное сиянием партийного учения и защищенное заботой сталинского попечения. Цветущее под солнцем красной правды.
   Да ведь и не могли они иначе – рабочий вожак Павел Аксенов и красный трибун Евгения Гинзбург. Им положено было в это верить – председателю Татарского областного совета профсоюзов и известной журналистке и педагогу.
   Неизвестно, на каком языке звала маму роженица – на русском или на идише. Не знаем мы, и где был в тот момент отец его Павел – железный партиец, не чуждый почти ничего человеческого. Не ведаем, и что именно творилось в их квартире на улице Комлева (до революции – Комиссариатской, а ныне – Муштари), что близ милейшего Лядского садика – любимого окрестными мамами и малышней…
   Но можем легко вообразить: родные и близкие младенца радовались и веселились.
   Ибо родился на свет человек. И нарекли его Василием – в честь деда, крепкого рязанского крестьянина, ухаря и труженика. Пили ли они по случаю красных крестин? И много ли? И кто, и что именно – неважно. Важно, что состоялось и таинство подлинных крестин. Хотя и позднее, чем предписывает Церковь. Впрочем, о том – в свое время.
   Нам неведом и список празднующих. Зато записано: роды прошли успешно, и матушка новорожденного Гинзбург Евгения Соломоновна чувствовала себя хорошо. Известно также, что радость отца была безмерна – и безмерность эта могла сравниться разве только с огромностью дел, коим отдавал он свою молодую пролетарскую жизнь.
   Ведь всего-то и был с 1899 года – тридцати трех лет от роду. Но задачи и приказы партии исполнял круто. Ибо знал, что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране! Над миром наше знамя реет! Мы – молодая гвардия рабочих и крестьян! И наш бронепоезд стоит на запасном пути! До поры. Ведь мы раздуваем пожар мировой! И настанет день, когда с отрядом флотских товарищ Троцкий нас поведет в последний бой! На вражье царство капитала. Надо только покончить со сворой белогвардейских и кулацких недобитков. Раздавить железной пятой. И пусть обстановка на повестке дня сложная, мы, товарищи, выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем! А теперь – за Пал Васильича Аксенова! И за красавицу-жену, за нашу Женичку. Ну и, само собой, за малыша! Богатырь будет! Большевик! Весь в отца…
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация