А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Три кило веселья" (страница 5)

   Глава V
   В ОТКРЫТОМ МОРЕ

   Встреча отставного полковника и адмирала состоялась. Мы на ней не присутствовали, и что они там пили – чай с ромом или ром без чая, – нам неизвестно. Как не известно и содержание их разговора.
   Мы всего лишь привели адмирала в школу и проводили его домой, очень довольного. Он шел немного враскачку – морской походкой, напевая про широкое море и бушующие вдали волны, и чуточку подскакивал на каждом шагу. От чего его награды дружно позвякивали на груди.
   Без чая адмирал нас, конечно, не отпустил. Лешке, конечно, дал подержать свой кортик, а мне разрешил посмотреть в окно в великолепный морской бинокль.
   Вот это было здорово. Сначала даже непривычно от того, как самое далекое в одно мгновенье становилось самым близким. Я даже отшатнулся невольно, когда стрела башенного крана на стройке века (ее так называют, потому что она строится уже бог знает сколько) повернулась и пошла прямо на меня. Норовя влепить мне в лоб громадную бетонную плиту.
   Адмирал пил чай с конфетами, Лешка млел над кортиком, а я не мог оторваться от бинокля. Здорово! Но вот когда в его окуляры попали окна дома напротив, мне стало неудобно. На верхних этажах, как правило, плотных штор не бывает, и поэтому видно все, что происходит в квартирах. Вот это было неприятно, даже стыдно. Люди не знали, что за ними наблюдают, и вели себя очень непринужденно. Поэтому я сразу же перевел бинокль в сторону… и вдруг… Как бы сказать? Вдруг столкнулся с другим биноклем. Направленным прямо на адмиральское окно. Кто-то пристально и внимательно наблюдал за квартирой адмирала. Я шагнул немного в сторону и укрылся вместе с биноклем за краем шторки.
   Но ничего существенного разглядеть мне не удалось. Бинокль, над ним лысая макушка, пониже макушки – остренькая бородка с завившимся вверх кончиком.
   На всякий случай я отсчитал и запомнил: шестой этаж, двенадцатое окно слева. Ну и подъезд определил.
   Что-то мне это совсем не понравилось. Подозрительно как-то.
   Конечно, может, просто кому-то интересно подглядывать за людьми, когда они этого не знают. Но тогда бы этот лысый наблюдатель шарил биноклем по всем окнам, а он ведь вперился в одно – в адмиральское.
   Я ничего не сказал о своем неприятном открытии ни адмиралу, ни Лешке. Может быть, папе скажу, просто так, из любопытства. А может, и не скажу.
   В общем, настроение у меня испортилось. Даже чай не помог.
   Мы договорились с адмиралом, что зайдем за ним перед торжественным вечером, и напомнили, чтобы он явился при всех своих регалиях и при кортике. И с рукописью.
   – А вот ваш полковник, – улыбнулся адмирал, – просил, чтобы я и саблю на пояс повесил. А где ее взять? Да и не по форме будет.
   – Обойдется, – успокоил его Алешка. – Скажем, что вы ее в Кремле забыли, на конференции стран Африки. По разоружению.
   – С тобой хорошо дружить, – похвалил его адмирал. – Ты всегда поможешь выбрать правильный курс.
   – Я – такой, – скромно ответил Алешка.
   У дверей адмирал сделал Лешке подарок – сборник всяких морских сигналов, в том числе там была и азбука Морзе.
   Алешка прижал книгу к груди, и я понял – сегодня с уроками у него контакта не будет. Даже мимолетного.

   День школы (родной) у нас отмечается каждой осенью. Но не 1 сентября, потому что это и так праздник. Но он такой, общий, для всех школ. А у нас собственный. И не 1 сентября, а в ноябре. Потому что нашу школу строители не успели достроить вовремя. И первый учебный год в нашей родной школе начался 15 ноября, под проливным дождем.
   Об этом очень любят вспоминать первые выпускники нашей школы, когда приходят поздравить ее с праздником. В знак этого события они все приходят с раскрытыми зонтиками, садятся в первом ряду, а потом на сцене, в стихах и песнях, рассказывают, как они пришли в школу под дождем, а через десять лет покинули ее в солнечный день. Тут они с треском складывают зонты, начинают отплясывать и петь о том, что школа осветила им путь в будущее и согрела их на этом пути.
   Правда, согрела не всех. И светила тоже не всем. А если и светила, то по-разному. И грела не одинаково.
   Кое-кто вылетел из школы еще на полпути, кто-то не нашел своего теплого места в жизни. Кто-то отправился в космос, кто-то в дальнее плавание и в дальние страны, кто-то в бизнес, кто-то в сериалы. Кто-то даже в бомжи. Между прочим – гордость школы, самый лучший отличник Вася Морозов. Он живет в нашем парке, в шалаше на дереве, мы с ним часто встречаемся, и он всегда говорит: «Я здесь, на воле, гораздо большему научился».
   А вот Юзик Томас прямо со школьной скамьи пересел на скамью подсудимых…
   Но я немного отвлекся.
   Актовый зал был полон. Полон света, красок, празднично одетых людей – детей и взрослых. И полон музыки. Такой музыки, из-за которой никто никого не слышал и все мечтали только о тишине.
   И наконец она настала. Правда, не мгновенно. Как только в последний раз грохнул ударник, по всему залу взорвались орущие голоса. Люди из-за музыки привыкли орать друг другу в уши и не сразу к тишине адаптировались.
   На сцену вышел наш полковник, в черном костюме, в своих любимых усах и с головкой гвоздички, торчащей из нагрудного кармана.
   Ну, он, как обычно, всех поздравил: кто уже кончил школу, кто ее кончает и кто, вероятно, так и не кончит. В школу жизни перейдет доучиваться.
   Все я рассказывать не буду – всякие концерты, приветствия, воспоминания. Я скажу только то, что впоследствии оказалось самым важным.
   Под самую завязку, перед дискотекой, два старшеклассника внесли на сцену школьную доску в золоченой раме, и все выпускники ринулись ставить на ней свои автографы – это у нас традиция такая.
   – Все? – спросил директор.
   – Не все! – вдруг раздался в дверях звонкий решительный голос.
   Весь зал обернулся. В дверях стоял элегантный человек в белом костюме, в руке он держал шикарную шляпу с широкими загнутыми полями. За его спиной торчали три знакомые наглые морды: Шаштарыча, Лисы Алисы и Кота Базилио.
   – Прошу вас, – сделал жест наш полковник. – Это представители дружественной нам гимназии: Каштанов, Алисов, Васильев, бывшие наши ученики.
   Слово «бывшие», мне показалось, Семен Михайлович произнес не с гордостью, а с удовольствием.
   – Возглавляет делегацию, – продолжил полковник тусклым голосом, – наш выпускник Юозас Томас.
   Томас поклонился, взмахнув шляпой, и, стуча каблуками, направился к доске с автографами. Там он выбрал попросторнее место, размашисто написал «Старый Тоомас» и повернулся к залу:
   – Жизнь не только продолжается. Она и меняется. Я благодарен нашей школе за то хорошее, что она в меня вложила. И это хорошее во мне победило. Я вышел на правильный путь, в честный бизнес. Спасибо этим стенам и нашим родным учителям.
   Он красиво поклонился, сбежал со сцены и сел в первом ряду. Рядом с ним, усмехаясь и презрительно оглядываясь, расселись шаштарычи, коты и лисички.
   – А сейчас, друзья мои, – торжественно объявил наш полковник, – вас поздравит Герой Советского Союза адмирал Курочкин! Прошу, Егор Иванович.
   Наш оркестр отбарабанил туш, и в зал вошли адмирал и Алешка, одного росточка примерно. С хохолками на каждой макушке.
   – А который из них адмирал-то? – громко и нагло спросил Шаштарыч.
   Я наклонился к нему и громко сказал в ухо:
   – Оба!
   Шаштарыч даже не обернулся.
   Когда адмирал поднялся на сцену, сначала раздался вздох некоторого разочарования, а потом – гром аплодисментов. Адмирал был великолепен. Вся его грудь и весь живот были скрыты звенящим панцирем орденов и медалей. Кортик висел, как приклеенный к бедру. Усы торчали куда положено. Хохолок – в потолок.
   Адмирал снял с правой руки перчатку, зажал ее в левой руке и плавно разгладил усы.
   Мне немного было боязно за него: как его будет слушать наша шпана, такого маленького? Вообще-то у нас нормальные ребята, но есть такие, которые уверены, что Отечественную войну выиграли американцы и спасли нас от гибели. И что Гитлер и Сталин – родные братья. Только один – австриец, а другой грузин.
   Но адмирал не растерялся. Он был смелый морской волк… волчонок. И начал он хорошо.
   – Вы любите учиться? – весело спросил он.
   – Нет! – дружным хором ответил зал.
   – И я – тоже, – признался адмирал. – Но все-таки я учился. Учился выполнять приказы, грести на шлюпке, учился вскрывать цинковые ящики с патронами, учился набивать патронами пулеметные ленты, я научился стрелять из пулемета, автомата, из карабина, из своего личного револьвера системы «наган».
   А еще я научился флажковой сигнализации, морским узлам. Научился чистить картошку на весь экипаж, готовить во время качки наваристый флотский борщ, драить до блеска посуду и палубу, перевязывать раны, терпеть боль и не бояться врага.
   Тут адмирал немного задумался и сказал:
   – Вот, наверное, эта учеба и помогла мне выжить и победить. Вот и вам надо учиться всему полезному. Время для вас трудное. Вам тоже надо выжить и победить.
   Я понял, что адмирал завоевал аудиторию и за его авторитет можно не беспокоиться, и незаметно переключил внимание на команду Томаса.
   Они вели себя довольно прилично. Только тихонько пересмеивались и перемигивались, подталкивали друг друга локтями. А когда адмирал в азарте своей речи подошел прямо к рампе, Томас кивнул Шаштарычу на него и странно спросил:
   – Видал? Это большие штучки.
   Я тогда не понял смысла фразы, и меня даже немного покоробило, что он назвал боевые ордена «штучками».
   Вообще зачем они пришли? Ну, Томас, это ладно – он в какой-то степени наш выпускник. А Шаштарыч со своей шарагой? Им тут делать нечего. К тому же – опасно, у нас есть конкретные парни, которые их конкретно не любят. Правда, в присутствии бывшего бандита Томаса они на открытый бой не решатся. Впрочем, папа как-то сказал, что бывших бандитов не бывает. Как и не бывает бывших милиционеров.
   Да, в общем, наш адмирал сорвал заслуженные аплодисменты, ему выразили уважение и благодарность, проявили достойное к нему внимание. Даже преподнесли букет цветов и коробку конфет.
   Только одна девчушка, кажется, из Лешкиного класса, подняв руку, спросила:
   – Скажите, пожалуйста, Егор Иванович, а как вы сбили восемнадцать истребителей? Сразу все вместе или по очереди?
   Адмирал рассмеялся и ответил, что сбил он не восемнадцать самолетов…
   – И откуда такая цифра взялась? – Он пожал плечами. А я догадываюсь – откуда. – Не восемнадцать, а всего два.
   – А за что вам Героя Советского Союза дали?
   – За роль.
   – Какую?
   – За роль Робинзона Крузо.
   Сначала тишина, а потом все хором: «Рас-ска-а-жи-ите!»
   – Можно, я лучше прочитаю? – попросил адмирал. – Рассказываю я плохо. – Тут он подумал секунду и честно признался: – И пишу – тоже. Ну, раз уж попросили – терпите.
   Семен Михайлович с Жанной вынесли на сцену столик и стул, адмирал уселся, подпер ладонью свою седую, с хохолком, голову. Перелистал странички рукописи, которую достал из кармана, и надел очки.

   «Некоторое время Егорка жил на катере, сдружился со всем экипажем – это были молодые, веселые и озорные моряки. Они весело готовили судно к выходу в море, весело ужинали в кубрике, весело отражали атаки самолетов.
   Через три дня на катер пришел из госпиталя его капитан Кочетов, тоже молодой и веселый. Ему представили Егорку.
   – Ну вот, – рассмеялся капитан. – Не боевое судно, а птичий двор получается, курятник. Капитан – Кочетов, моторист – Уткин, радист – Лебедев. Теперь и юнга – Курочкин.
   Вот так просто и весело стал пацан Егорка юнгой на боевом корабле…»
   Тут адмирал прервал чтение, опустил очки на нос и спросил:
   – Вы, ребята, знаете, кто такой юнга? Вы думаете, что это просто самый младший матрос? Э нет! По морской традиции юнга – это помощник судового повара, кока. Он растапливает на камбузе, на кухне то есть, печку, чистит посуду, картошку, разливает по мискам флотский борщ и раскладывает макароны по-флотски.
   – Значит, вы, – опять та же девчушка, – значит, вы на корабле поварешкой были? То есть поваренком?
   Адмирал не огорчился, кивнул:
   – Поварешкой не был, а был поваренком. Но все-таки больше юнгой. Мне форму сшили, личное оружие выдали, а на камбузе боцман (он же и кок) прекрасно без меня справлялся. Мое главное задание было – находиться при капитане и передавать его приказания, ну и наблюдать за небом и за морем. Чтобы врага не проглядеть. – И адмирал вернул очки на место.
   «Когда подошел день выхода в рейд, Егорка спросил капитана:
   – А можно, я еще немножко на берегу побуду?
   – Ты что, боишься? – удивился капитан.
   Егорка покраснел.
   – Что вы, товарищ капитан. Я их не боюсь – я их ненавижу. Но я думаю – вдруг папа вернется.
   Капитан обнял его за плечи и сурово сказал:
   – Не жди, Егорка. Не вернется. Весь экипаж подлодки геройски погиб в первые дни войны. Ты прости – мы никак не могли тебе об этом сказать.
   Опустил Егорка голову. Совсем сиротой стал. Никого у него теперь нет на свете.
   А капитан угадал его тяжелые мысли:
   – А мы, Егорка? Мы теперь твоя семья. Тут тебе и отцы, и деды найдутся, и братьев сколько хочешь. Вот и будем мы всей семьей за твою семью фашистам мстить, победу делать. Есть?
   – Есть! – Егорка даже не всхлипнул.

   Катер капитана Кочетова воевал отчаянно. Своей семьей за все семьи. Счет потопленных им вражеских кораблей рос с каждым выходом в море.
   – Как на рынок за капустой ходит, – иногда завистливо говорили про него другие капитаны.
   И почти все фашистские суда катер Кочетова топил торпедной атакой. А она самая сложная и опасная.
   Конечно, на катере были пулеметы, появилась даже малокалиберная пушчонка, но что с ними сделаешь против окованных тяжелой броней крейсеров и эсминцев? А вот торпеда – сильное и грозное оружие.
   Только вот система наводки на цель у нее… отчаянная. Катер самим собой наводит торпеду.
   Такая картина. Идет караван немецких судов. Все громадины, с крупнокалиберными орудиями на борту. Окружены катерами-сторожевиками. Иногда такой караван даже истребители сопровождают. А в центре каравана, положим, находится самый главный транспорт – корабль с грузом многих тысяч тонн боеприпасов, которые он должен доставить для обстрела блокадного Ленинграда.
   Как его потопить маленькому катерку? Только торпедой. И капитан дает команду:
   – К торпедной атаке товсь!
   Весь экипаж занимает свои места. Егорка – вторым номером у пулемета. Его задача, чтобы пулеметная лента бесперебойно бежала в пулемет, не скручивалась на бегу и не застревала.
   – Лево руля! – командует капитан, наводя нос катера на борт вражеского транспорта. – Еще лево! Так держать! Полный вперед!
   И катер мчится, поднимая форштевнем зеленые буруны, прямо в стаю противника, вооруженного в тысячи раз сильнее. И защищенного от него толстенной броней.
   Немецкие сигнальщики и наблюдатели замечают противника. Оглушительно, до рези в ушах, взвывают сирены. Открывается шквальный заградительный огонь из всех орудий и пулеметов. С неба обрушиваются истребители прикрытия.
   Когда катер мчится, не меняя курса, по строгой прямой, он становится легкой мишенью. А менять курс, вилять в стороны нельзя – иначе не пошлешь торпеду точно в цель.
   Напряженный, смертельно опасный момент боя.
   Катер, как стрела из лука, летит вперед. Все ближе цель. Уже видны полоски ржавчины на бортах транспорта, уже различаются панически суетящиеся фигурки матросов на палубе.
   Вокруг катера густым лесом стоят разрывы снарядов, справа и слева круто ударяют в борта поднятые взрывами волны. Палубу прошивает пулеметная строчка с самолета. Кто-то из экипажа ахает и падает, заливая палубу кровью. Кто-то бросается ему на помощь.
   А катер все летит и летит как смертоносная стрела.
   «Пора – не пора», – закусив губу, решает на мостике капитан.
   Раньше свернешь – торпеда может не достичь цели, позже – сам пораженной целью станешь. А это не только катер – красивый и быстроходный, – это еще и люди – двенадцать молодых веселых моряков.
   «Пора!»
   – Первая – пошла! – звенит команда.
   Катер вздрагивает и чуть кренится. Тяжелая сигара, начиненная взрывчаткой, грузно плюхается за борт, вздымает тучу брызг и мчится на врага, оставляя за собой ровный, в ниточку, барашковый след.
   – Вторая – пошла! – сквозь зубы дает команду капитан. Снова вздрагивает катер.
   – Пошли, родимые! – машет им вслед каской боцман Ваня.
   Катер круто ложится на борт, делает вираж и удирает в сторону от разрывов. Сбавляет ход. Весь экипаж не отрывает глаз от каравана.
   Еще гремят взрывы, проносятся низко над морем истребители, волнуется вздыбленная и опавшая вода. Но все замерло в страшном ожидании.
   И вдруг огромный стальной ржавый корабль будто подпрыгивает серединой корпуса. У его борта встает толстый ствол воды. Корпус ломается, как деревянный, и его обломки устремляются вверх. А нос и корма оседают, становятся почти вертикально и круто уходят в воду.
   Вспучивается зеленая поверхность, выбрасываются на нее обломки, все кипит, перемешивается. Пляшут рваные волны над местом гибели корабля. Крики, глухие взрывы, лопающиеся на воде громадные пузыри.
   С ближайших кораблей спускают шлюпки. Взлетают ракеты. Ревут сирены.
   Задание выполнено.
   В одном таком бою катер был подбит тяжелым снарядом с эсминца. Он разлетелся, как спичечный коробок.
   Егорка пришел в себя в шлюпке. Она лениво качалась среди необозримого моря. Сверху яростно светило солнце. Вокруг сверкала морская вода. В шлюпке стонали раненые моряки. Боцман Ваня, моторист Уткин и радист Лебедев. Под решетчатыми сланями шлюпки плескалась красная от крови вода.
   Егорка приподнялся, оглядел горизонт – он был ровен и пуст.
   Боцман пошевелился, открыл глаза и сказал с трудом, прерываясь:
   – Если ты… Егорка, шины… мне на… ногу… наложишь, то я помогу тебе перевязать… ребят.
   Егорка сноровисто отодрал рейку от сланей, переломил ее пополам и, по указаниям боцмана, наложил рейки ему на ногу, примотал их толстым шнуром.
   Боцман разжал зубы, вздохнул и сказал прерывисто:
   – А теперь вот что… Слушай, сынок, мою команду».
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация