А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убить Бенду" (страница 39)

   – Если память поворошить, то окажется, что кто тут только не сидел! Даже, видите, ваша милость, из самого Мирандола сидели, а ведь Мирандол-то где? Самый край Междуморья, говорят. А может, и нет его. Может, все сказки, старые сказки, какие рассказывает дряхлая бабка смешливой молодежи в глухую ночную пору, кхе-кхе... – Старик закашлялся. – Так я что говорю? Память моя, ваша милость, прозрачна и подобна студеной воде в ясный осенний день: черная, глубокая, чистая – а все равно ничего не видно, пока не всмотришься в самую середину омута, в самую его глубь, где уж ничего, кроме черноты, и нет вовсе, но как приглядишься внимательно – тут-то и всплывает все интересное. Ведь и прадедушку его величества нашего короля, дай ему бог здоровья, видел я в этой самой тюрьме! Когда замок еще не был ею, но как раз становился. Приставили меня к тогдашнему величеству, которого собственный племянник слегка потеснил на троне, да только ни зарезать по-родственному не решился, ни отравить... за что и поплатился: дядя его, не будучи сентиментальным, меня по маковке огрел как-то во гневе лампой, когда я ему еду приносил, и из камеры-то этой сбежал, из башни, куда племянник заточил его. Я потом из окошка наблюдал, как на площади юноше чувствительному голову снимали. Да-а... все Междуморье, почитай, сидело у меня. Из каждой страны хоть один да отметился. – Старик принялся загибать пальцы, похожие на сухие веточки, перечисляя: – Элфиния, Атилия, Анталия, Гордания, Латия...
   Великан под бормотанье старика задремал, голова его покачивалась и наконец упала ему на грудь. Он вздрогнул, моргнул. Державшая лампу рука, до того медленно опускавшаяся, дернулась, несколько капель масла пролились на голову старика, прожигая в лице его неровную дорожку. Благостный светлый лик подернулся рябью, кроткая улыбка сползла на щеку. Хоп! Нет никакого старика. Над табуретом, где он сидел, покачивается огромная связка ключей – свисает с пояса великана. От громкого хлопка тюремщик окончательно очнулся, хмуро посмотрел на пленника, отклеился от стены, забрал колченогий табурет и вышел...
* * *
   Зачем его продержали три дня в холодной тюрьме, Канерва не знал.
   Он видел из маленького окошка своей камеры, как разбирали завал на месте обрушившейся башни. По всей вероятности, она рассыпалась из-за того представления, что устроил Бенда в подземелье. Значит, где-то под камерой сейчас находятся несметные сокровища, частично, правда, спекшиеся. Их хватило бы, чтобы горажане не работали всю жизнь, и дети их детей, и дети детей их детей тоже.
   Однако эта мысль нисколько не волновала бывшего главного королевского егеря и бывшего начальника городской стражи; она пришла, посидела в голове и ушла, оставив звенящую пустоту. Иногда в эту пустоту заходили другие отдельные мысли, но довольно редко. Например, что за шум по вечерам доносится с улицы, которая отходит от площади как раз около тюрьмы, и почему стража позволяет ему это делать. Или почему в камере так холодно, если солнце целый день жарит башню, в которой эта камера находится. Или еще: зачем на окне решетка, если темница на самом верху очень высокой башни? Не говоря о том, что в маленькое отверстие пролез бы разве только пятилетний ребенок.
   Но мысли случались очень редко. Обычно Канерва сидел и просто смотрел. Чаще всего на стену перед собой. Иногда на окно и голое синее небо за решеткой. Изредка наблюдал, как ползет по пыльному каменному полу квадрат солнечного света. И это время, когда он сидел в холодной тюремной камере в ожидании казни и просто смотрел вокруг, оказалось самым счастливым в его жизни. Канерва осознавал это, когда приходила очередная мысль. Он начинал понимать отшельников. О смерти он не думал. Только днем. Ночью темнота заволакивала окружающее и смотреть становилось не на что, кроме как на то, что внутри. А внутри был один страх. И ночи превращались в кошмары. Его безостановочно поджаривали на сковородках, поливали раскаленным маслом, так что нос ощущал запах горелой плоти. Его заковывали в ледяные кандалы и навечно оставляли высоко в небе, где его обдували ветра, превращая в сосульку, тело покрывалось коркой инея, мельчайшие частички которого впивались в кожу мириадами иголочек, и тогда Канерву била дрожь и никакое одеяло не способно было его согреть.
   И все время, каждое мгновение, его терзало сожаление. Он мог быть мужем и отцом – и не стал. Он мог научиться летать (Канерва знал это наверняка) – и ни разу даже не подумал об этом. Он и сейчас мог бы это сделать, но окошко было слишком маленьким и его перекрывала решетка.
   Если бы он тогда не дал волю гневу, объяснил бы Алиции, что та блондинка... как же ее звали?.. была лишь ошибкой, попыткой заменить саму Алицию, то ничего бы не произошло, не случилось бы той роковой охоты, не было бы этих мрачных месяцев тщательно скрываемого уродства. И хотя Алицию Канерва давно не любил, он все равно катался по соломе и выл в голос оттого, что тогда не заставил девушку выслушать его.
   А если бы он сразу убил этого рыцаря, то сегодня здесь не сидел бы. Если бы задушил Арчибальда той ночью в подземелье, пока все спали... Если бы, пока рыцарь хлопотал над раненым Бендой, зарезал его брошенным мальчишкой ножом... Ведь это можно было сделать, почему он, Канерва, не подумал об этом, почему?
   А если бы Канерва женился еще раньше, когда отец велел ему взять дочку соседа, такую белую пухленькую дамочку, если бы он не сбежал тогда из дома и не нанялся на службу королю? То не было бы и его увлечения придворными дамами и фрейлинами, и пусть бы хоть десять волков отгрызли ему все хозяйство – трагедия была бы в сто, в тысячу раз терпимее! Почему он тогда не умер?!
   Это Бенда во всем виноват! Почему Канерва поддался обаянию светящегося колдуна и не прикончил его сразу? Надо было бить, не задавая вопросов, сразу в сердце!..
   Но приходило утро, из темноты выступали стены, камни, щели между ними, пыль на полу, разбросанная ночными метаниями солома – и страх отступал, оставляя звенящую пустоту, и снова Канерва просто смотрел и был счастлив.
   Когда раздался скрежет поднимаемого засова, сердце вздрогнуло. Канерва уже забыл о том, что его должны повесить, ему казалось, что он теперь всю жизнь проведет в этой камере, разглядывая стену, отщипывая по крошке от каравая, запивая водой из кувшина, совершенно один на всем белом свете.
   Он был не один.
   Пришел священник с распятием, предложил покаяться. Канерва покаялся. Он не знал в чем, но каялся искренне, поливая слезами фигуру Христа на кресте.
   Затем пришли стражники и предложили балахон. Канерва отказался. Он принял из рук бывших подчиненных свои три веревки и вышел из камеры.
   Как выглядит ведущая в башню лестница, он забыл, поэтому с интересом осмотрелся. Крутые узкие ступеньки ему понравились, он им улыбнулся.
   Ступив на тюремный двор, Канерва зажмурился. Во весь мир светило огромное яркое солнце, а глаза привыкли к полутьме. Солнце жгло и сквозь веки.
   Ему предложили сесть в телегу, в которой обычно приговоренных возили на казнь, но он опять отказался. В конце концов, тут недалеко, вешают обычно перед тюрьмой, на рыночной площади. Можно и прогуляться напоследок.
   Когда под усиленным конвоем Канерву вывели из больших тюремных ворот, в уши ударил негустой гул толпы. Канерве казалось, что обычно при повешении бывает больше народу. Да и день обычный, рынок должен кипеть. Куда делись люди? Неужели не хотят видеть, как его будут вешать, неужели скорбят о нем? Канерва приосанился.
   Эшафот был сооружен тут же, около самых ворот. Приговоренный в сопровождении стражников поднялся по ступеням. Под толстой деревянной перекладиной, чуть позади, стояла грубо сколоченная лестница-тумба.
   Почти напротив, по правую руку Канервы, около здания ратуши высилась трибуна, увешанная флагами, устланная коврами. Старик Лу Бреви уже сидел там, кутаясь, несмотря на палящее солнце, в шерстяную мантию, края которой он комкал скрюченными иссохшими пальцами. При появлении Канервы король встрепенулся и шутливо погрозил ему кулачком. За спиной его величества расположились придворные с кислыми лицами. Когда Канерва предстал их взорам, оживились только некоторые дамы – одни вытирали глаза платочком, другие прожигали его гневным мстительным взглядом. Лорд Мельсон хотел высокомерно отвернуться, но заметил перед королем довольную мордочку пажа. Лисс улыбался во всю веснушчатую личность и строил рожи. Канерва не выдержал – показал мальчишке язык. Лисс упал.
   Площадь между эшафотом и трибуной жиденько заполняли зеваки, так что обилие стражи тут и там выглядело смешно. Хотя около самого возвышения народ толпился и толкался, чтобы не пропустить зрелище: впервые за много десятков лет вешали столь знатного лорда.
   Барабанщики по углам эшафота отбивали тихую нудную дробь.
   Глашатай зычно зачитал приговор, спросил, есть ли у кого возражения и обоснования для возражений.
   Канерва промолчал, остальные и подавно.
   Распорядитель казни махнул рукой.
   Палач в красном колпаке, до этого скромно стоявший в сторонке, сложив руки на груди, как будто он всего лишь зритель, засуетился. Выхватил из рук Канервы веревки, ловко, вызвав шквал восхищенных возгласов толпы, завязал на всех трех петли, две тонкие веревки-тортузы перекинул через перекладину, помог лорду Мельсону подняться на лестницу и взялся за конец третьей веревки, жетона, чтобы по сигналу короля сбросить приговоренного с тумбы.
   – Давай, так его, молодец, палач, золотые руки! – подбадривали из толпы.
   Канерва, до этого момента остававшийся безучастным свидетелем происходящего, как будто и не его сейчас вешали, вдруг очнулся. Сознание затопила волна ясности, солнце высветило окружающее до мельчайших подробностей, так что он видел даже соринку в глазу торговки на другом конце площади – старуха моргала и морщилась, терла веко, и оно сильно покраснело. И вместе с ясностью из живота поднялся дикий страх. Тело задергалось, пытаясь вырвать из веревок затянутые за спину руки, табурет зашатался, Канерва чуть не повис в петле раньше времени, пока король еще не подал знака. Палач успел подпереть ногой табурет, придержал бьющееся в панической дрожи тело казнимого. И Канерва, не в силах вынести распирающий душу страх и ужасающее осознание, поднял лицо к небу, набрал в грудь воздуха и заорал так, что палач пригнулся, а стоящие рядом барабанщики, стражники и зеваки закрыли уши:
   – Бенда! Бенда! Бенда!!!
   – Что он кричит? – спросил король, полуобернувшись к свите.
   – Кажется, он кричит: «Нет!», – ответил глашатай.
   – Мне кажется, это «пента», – заметил придворный маг. – Знаете, часть слов «пентаграмма», «пентакль». Греческий корень. Возможно, он читает заклинание, чтобы незаконно спастись.
   – Ну, это у него не получится, – хмуро заявил король и поднял руку.
   Палач занес ногу.
   Бенда пробирается краем площади, держась в тени домов, чтобы никто не опознал. Толпа от трактира Мамы Ло уже стала стекаться сюда, поэтому следовало уйти с рынка как можно скорее и затеряться в узких улочках по другую сторону площади.
   Душераздирающий вопль заставил Бенду подпрыгнуть.
   – Бенда!!! – орал Канерва.
   – Зачем же так громко? – бурчит Бенда себе под нос, оглянувшись, но продолжая торопливое продвижение прочь.
   – Бенда!!! – не унимался лорд Мельсон.
   – Можешь не кричать, не спасу, – ворчит Бенда. – Кто обещал, что звать не будет? Ну и все. Мое же обещание было – не спасу. Так что я иду себе мимо и ничего даже и не слышу, можешь заткнуться.
   – Бенда!!!
   – Ну ладно, ладно, надоел! – Бенда останавливается и смотрит в сторону эшафота. Король поднял руку палач занес ногу... – Стойте!!! – вопит Бенда так, что у окружающих звенит в ушах. – Остановитесь! Немедленно прекратите! – И изо всех сил работая локтями, пробирается сквозь быстро густеющую толпу.
   – Что там? – Король опускает руку близоруко вглядывается в запруженную людьми площадь, откуда донесся крик. – Подождите, не вешайте.
   Канерва слезящимися глазами смотрит, как девушка в голубой косынке спешит к эшафоту, как она яростно расталкивает людей, и все ближе, ближе, вот уже подлезает под пику не ожидавшего такой прыти и потому не остановившего ее стражника. И когда девушка, подтянувшись на руках, вылезает на помост, Канерва стонет от ужаса, потому что узнает в ней Бенду.
   – Стойте! – повторяет Бенда. – Отпустите его! Я женюсь на нем! Ну то есть беру в мужья, хочу сказать. Палач, развяжи!
   – Кто это? – спрашивает король у придворных, но все пожимают плечами. Тогда Лу обращается к девушке: – Ты кто?
   – Меня зовут Бенда, сир. – Бенда кланяется.
   Король кивает.
   – Вы подумайте, милая девушка, прежде чем решиться на подобный поступок. Этот человек... не совсем пригоден к роли мужа.
   Канерва вспыхивает. Бенда снова кланяется:
   – Ничего страшного, ваше величество, возможно, и я не лучшая жена.
   – Он... – король пытается объяснить, – он не... У вас с ним не будет детей. Готовы ли вы к такому?
   – О, без детей мы как-нибудь обойдемся, – улыбается Бенда.
   – Ну... что ж. Тогда берите. – Король хмуро отворачивается.
   – Нет, нет, повесьте, повесьте! – подскакивая на месте, кричит Лисс.
   – Пусть. – Король машет рукой. – Он уберется с моих глаз, и достаточно. – Его величество подзывает распорядителя казни и приказывает: – Развяжите, отведите в церковь, пусть немедленно проведут обряд и тут же обоих выкинут из города. Да побыстрее.
   Палач вынимает Канерву из петли. На трибуне Лисс бьется головой об пол, рыча от ярости.
   – Нет, нет, только не это! – плачет Канерва, пытаясь вырваться. – Лучше умереть!
   – Так мне уйти? – уточняет Бенда.
   – Нет, подожди!
   – Жду.
   Подходят стражники, окружают Канерву и Бенду начинают подталкивать обоих к лестнице. Бенда берет суженого под руку, и по телу лорда Мельсона проходит дрожь. Их ведут в маленькую церковь, что стоит сразу за оружейными рядами, одним боком выходя на площадь, другим на улицу.
   – Неужели нельзя было найти другой способ спасти меня? – стонет несчастный Канерва. – Боже, за что мне такое наказание? Пусть бы лучше меня повесили!
   – Так давай вернемся? Палач будет рад.
   – Нет, нет!
   Бенда улыбается направо и налево, машет толпе. Оттуда несутся ободряющие возгласы. Народ совсем не обижен тем, что казнь не состоялась, ведь свадьба – тоже зрелище.
   – Спать с тобой я не буду, учти! – шипит Канерва.
   – Только попробуй, – мило улыбаясь, отвечает Бенда.
   Как приказал король, их обвенчали быстро, сведя обряд к минимуму. И вот уже стража выталкивает обоих из церкви и гонит к ближайшим городским воротам. Молодоженов сопровождает ревущая толпа.
   Оказавшись за воротами, в недосягаемости оружия стражников, Канерва выдергивает руку.
   – Нам в разные стороны! – запальчиво бросает он.
   – Конечно, – улыбается Бенда. – Я вообще возвращаюсь в город, а ты ступай куда хочешь.
   – Что? Зачем возвращаешься? И как? Тебя же выгнали!
   – Поэт сказал: «Благословен ты, город юности моей, ибо станешь городом зрелости моей, а затем и городом мудрости моей. Если же судьба велит покинуть тебя навсегда, ты останешься городом моей души, как на земле, так и на небе. Ибо ты и есть моя душа, а я твоя».
   – Говоришь как об Иерусалиме, – фыркает Канерва.
   – Каждый город – Иерусалим.
   – Еретик! Нет, нам точно не по дороге. Спасибо за то, что ты в очередной раз испортил мне жизнь, я пойду в какую-нибудь другую сторону. – Канерва с тоской оглядывается на темные стены.
   – Конечно, наше время еще не пришло. – Бенда тоже смотрит назад. – Но мы еще будем вместе.
   Канерва шарахается, и Бенда поправляется:
   – То есть поймем, что мы одно, а все вокруг – тоже мы, это все я, слитое воедино...
   Канерва кричит:
   – Все, хватит, довольно! Замолчи! Оставь меня одного, будь столь добр... добра... добро!
   И он бежит по дороге, прочь от города и от Бенды, бежит долго, не оглядываясь. Но не выдерживает и, остановившись, смотрит через плечо на одинокую светящуюся фигуру вдали. Бенда шагает легко и постепенно сливается с окружающим.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 [39]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация