А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убить Бенду" (страница 23)

   Глава одиннадцатая

   Перекинув через плечо ремень лотка, Бенда шагает по улице. Солнце только-только вылезло пузатым румяным боком из-за красных черепичных крыш – и тут же залило глаза мерцающим золотом. Бенда смотрит на него не отрываясь, как орел. Правда, летать Бенда не умеет. Зато знает, что сейчас светило похоже на поднимающийся в печи каравай. Если чуть-чуть приоткрыть заслонку, пока отец отвернулся, то увидишь как раз такое: в ярком свете из-за края железной формы, покрасневшей, ровно черепица, медленно выползает желтое, густое, упругое...
   Улица расширяется, но Бенде приходится отойти к сточной канаве, потому что посередине мостовой, расшвыривая комья грязи, мчится всадник, судя по одежде – королевский паж. Еще мальчишка, младше Бенды, он лихо сидит на лошади, погоняя ее хлыстиком, и хвост перьев развивается за щегольской шапочкой желтого, как солнце, бархата. В руках у паренька свернутый пергамент с печатями, успевает разглядеть Бенда, когда всадник проносится мимо.
   За спиной с громким стуком раскрываются ставни, слышится плеск выливаемой жидкости. Бенда еле успевает отскочить от края канавы, чтобы штаны не забрызгало помоями. Это принялись за уборку в трактире Мамы Ло. Бенда поворачивается и машет толстухе в дверях. Та в ответ делает приглашающий жест.
   Бенда подходит.
   – Юноша, рогаликов сегодня принеси медовых да четыре белых каравая и пару калачей, а пирогов – штук шесть, с мясом. Господа приедут праздновать, так... чтобы было. Сделаешь?
   – Как скажете, – улыбаясь, кивает Бенда.
   Хозяйка трактира крутит кистью у лица:
   – Ты как это делаешь?
   – Что? – Бенда улыбается шире.
   – Ну, это, – Мама Ло водит пальцами перед своим носом, – чтоб светилось.
   Бенда тут же перестает улыбаться, оглядывается.
   – Ох. Опять? Очень заметно?
   – Да ты не боись, не выдам, – заверяет толстуха. – Мож, сделаешь мне, как себе?
   – Зачем? – удивляется Бенда.
   Хозяйка с досадой машет пухлой рукой:
   – Не мне самой, а в трактире. Знаешь, у меня там морды над стойкой, так чтоб у них тож глаза светилися? Мож ведь, знаю!
   У Бенды вытягивается лицо:
   – Но матушка Лола, вы же знаете, патер мне запретил!
   – Даж сам светиться перестал, – сокрушенно качает головой Мама Ло. – Я ж тебя не выдам, а никто и не расскажет. Господа подивятся, а выпьют – забудут. Зато в другой раз снова ко мне придут. А я снова у отца твово закажу хлеба и рогаликов. Да трудно тебе, что ли?
   Бенда качает головой. Не трудно. Но...
   – Вот как придешь с рогаликами, так и сделаешь.
   – К которому часу? – обреченно спрашивает Бенда.
   – Да ты не куксись, дорогуша, – Мама Ло гладит Бенду по плечу, – к третьей страже подходи.
   Бенда идет дальше. Настроение уже не то, но когда Бенда, выходя на площадь, окунается в яркий свет, заботы моментально забываются. Солнце как раз карабкается вверх за башнями тюрьмы, и площадь становится полосатой, как шмель: черные тени от башен чередуются с золотыми потоками солнечных лучей. Чуть щурясь, Бенда пробирается через площадь, обходя овец и коров с их владельцами. Вот под телегой, чуть в стороне от отары, лежат на мостовой, прижавшись спинами друг к другу, овца и большой кудлатый пес, чья шерсть в соломе. Пес поднимает голову и лениво следит за приближающимся человеком. Бенда, улыбнувшись, подмигивает собаке – в круглых глазах зверя отражаются солнечные зайчики, а шерсть становится чистой и пушистой, как будто пса помыли с мылом и долго расчесывали.
   – Прочь, бесовское отродье! – рявкают над ухом. Бенда, вздрогнув, оборачивается. Старуха, торговка рыбой, сидит у своей корзины и грозит скрюченным морщинистым пальцем. Бенда отходит.
   Собака и не заметила перемен. Моргнула, отвернулась от неожиданно засветившего в тени солнца и снова положила голову на лапы, безразлично глядя на окружающее.
   На другой стороне площади Бенда стучится в дверь двухэтажного каменного дома, с карнизов свисают три вывески. Из открытого окна второго этажа слышатся громкий младенческий плач и напевные причитания. На стук в окно выглядывает молодая симпатичная женщина в кружевном чепце.
   – Бенда? Зайди, дружочек, а то я никак не угомоню Нико, с утра как поел, так и гомонит, так и гомонит, уж не прихватило ли животик? Беда какая-то! Зайди, Мария откроет.
   Дверь открывает служанка, крепкая низкорослая девушка – она очень мило шепелявит, однако из-за этого парни ее сторонятся, и Мария от ощущения собственной ущербности почти всегда ходит недовольная.
   – Доброе утро, Мария, вы очень хорошо выглядите! – Бенде хочется утешить несчастную девушку. Но та сегодня еще более недовольная, нежели обычно.
   – Кому, може, и доброе, ежли делать нечего. А мене с утра вечер ужо.
   – Это как? – удивляется Бенда.
   – Всю ноченьку с сынком хозяйским возилась. Мамаша тока щас заметила, што младенец у ей плачет, а мене его качай всю ноченьку! Тьфу!
   Бенда подает девушке лоток, заботливо прикрытый полотенцем. На лестнице показывается полная хозяйка с ямочками на щеках и локтях.
   – Бенда, не поднимешься ли глянуть на мальчика моего? С самого утра угомонить не могу! И Мария, мерзавка, отказывается его качать! А у меня скоро покупатели придут!
   – И не буду качать, мене обед готовить надо, убирать, я и так всю ноченьку качай!
   – Да если б он ночью плакал, я б проснулась! – возмущается мать. – Прошлялась где-то всю ночь, небось еще и дверь была открыта, а потом заявляет мне... Да прими же булки, Мария, чего встала! – Она берет лоток у Бенды и сует служанке: – Да осторожней! – И Бенде: – С лотком это ты правильно придумал, дружочек. Я поначалу их в корзину положила, а они возьми и сомнись! – Смеется. – Такие мягкие булки! Если б наш булочник умел печь такие, разве б я гоняла тебя через площадь каждое утро! – И добавляет просительно: – Посмотри сыночка, уж так плачет!
   Бенда прекрасно слышит доносящийся сверху детский плач. Но колеблется.
   – Вы же знаете, эн Говарда, что священник запретил мне... Если до него дойдет...
   – Я никому-никому не скажу, дружок, даже мужу! Ради Христа, ну так плачет малютка, сил нет слушать! Хоть зайчиков попускай, ему нравится. А?
   Бенда поднимается по поскрипывающей под ногами лестнице. Перила черные, гладкие, отполированные. В комнате виден только наклонный столб света из окна, остальное тонет в тени. Колыбелька стоит за пологом большой кровати. Крик уже прекратился, из одеял и кружевных пеленок сейчас слышится только тихий жалобный плач. Бенда подходит, присаживается на корточки, так, что над краем кровати видна только голова. Ребенок не замечает Бенду, заплаканное личико сморщилось.
   – Тц-тц-тц, – щелкает Бенда языком.
   Младенец замолкает, сжав губки, распахивает красные глазки, смотрит, моргая. Затем ротик снова открывается...
   – Ш-ш-ш! – поспешно говорит Бенда и улыбается. По кроватке, по одеяльцу, по личику ребенка пробегают золотистые блики – солнечные зайчики.
   Младенец застывает с открытым ртом, завороженно следит за их игрой. А Бенда набирает в грудь воздуха и, выдыхая, чувствует, как в сердце словно открылся горячий источник...
   – Ну, что тут у нас? – В комнату, шурша юбками, входит госпожа Говарда. Шаги ее и скрип лестницы прошли мимо ушей Бенды, поэтому сейчас Бенда вздрагивает от неожиданности. Когда хозяйка наклоняется над ребенком, тот смеется и тянет к ней ручки. – Ой ты мой хороший! – умиляется молодая женщина, немедленно переходя на материнское сюсюканье. – Ой ты мой лапушка, да ты уже не плачешь! – Она подхватывает малыша на руки и целует лицо, ручки, ножки, животик – всего. Затем поворачивается к Бенде: – Спасибо, дружочек! Так выручил! Я уже успела принять одну даму. Век не забуду, помяну в молитве!
   «Только не это», – вздыхает Бенда про себя и выходит на улицу. Площадь уже целиком залита солнцем. Бенда бредет через толпу домой. Сегодня, как всегда, полным-полно дел.
* * *
   Вечером, когда семья уже поужинала, отец усаживается к камину с трубкой, Бенда помогает матери разматывать шерсть. Свеча на краю стола тихо догорает, язычок пламени дрожит, то вытягивается вверх, изгибаясь, как уличная плясунья, то оседает, едва не погаснув, то дергается в сторону, если дунет ветерок в приоткрытые ставни.
   Стучат.
   – Кто там? – недовольно спрашивает отец.
   – Не знаю... – Мать встает, отдает Бенде кипу шерсти и идет к дверям. Возвращается в комнату вместе со священником, на плечи которого поверх черной рясы накинут плащ из легкой шерсти, скрывающий крест на груди.
   Булочник, вынув изо рта потемневший от слюны и табака чубук, с кряхтением поднимается:
   – Чем обязаны, святой отец?
   Священник протягивает ему руку для поцелуя, мелко крестит дородному булочнику начинающую лысеть макушку:
   – Благослови вас Господь и Дева Мария, сын мой. Слышал, чадо в учение отпускаете? Хочу побеседовать с ним перед дорогой, наставить на путь истины, напомнить учение Господа нашего Иисуса Христа.
   Мать крестится, глаза ее наполняются слезами. Она принимает у Бенды лохматую кучу.
   Булочник разгибает спину, лицо его покраснело. Он говорит неторопливо:
   – Что ж, святой отец, поднимитесь наверх, вы там уже были с год назад, так помните, может... Мать, дай свечу.
   Бенда, опустив глаза, принимает зажженную свечу, которую мать быстро вытащила из сундука и вставила в круглый бронзовый подсвечник с кольцом вместо ручки. Священник ждет, когда Бенда направится к лестнице, и идет следом. Они поднимаются в комнатку Бенды. Опустив подсвечник на маленький, собственноручно сколоченный когда-то стол, Бенда подает священнику стул и встает напротив, сложив руки на животе. Внутри все тревожно дрожит, как студень, тарелку с которым тряхнули.
   – Значит, все-таки уходишь на учение? – спрашивает священник. Голос у него негромкий, довольно низкий, всегда звучит строго, осуждает ли он или благословляет. Темные глаза устремлены на побледневшее лицо Бенды.
   – Ухожу, святой отец, – бормочет Бенда. – Благословите.
   – А если не благословлю? Все равно ведь уйдешь?
   – Уйду. – Бенда не может врать.
   Священник встает, подходит к Бенде, берет за подбородок, поднимает лицо и смотрит Бенде в глаза.
   – Колдовству учиться? И не стыдно? Впрочем, вижу, что не гложет тебя раскаяние.
   Священник, отпустив Бенду прохаживается по комнатке, в плохоньком свете маленькой свечи разглядывает ее. Здесь почти нет мебели: сундук с периной да стол со стулом, да еще в углу маленький сундучок с несколькими книгами.
   – Не говорил ли я тебе бросить мысли о колдовстве? – вопрошает священник. Бенда молчит, но патер и не ждет ответа. – Верил я, что ты одумаешься, однако вижу, что отлучение не повлияло на горячую отроческую голову. И все же я не теряю надежды, что Иисус вложит толику разума в твои решения и ты откажешься от идеи учиться этому богопротивному ремеслу. Пойми, Господь любит всех и нет нужды уходить от него к диавольским махинам, поддаваясь проискам лукавого. Он любит и тебя, несмотря на то что... несмотря на твои противоестественные...
   Бенда вскидывает голову:
   – Да как же противоестественные, если они от сердца идут?
   – От сердца?
   Бенда опускает глаза и кивает. Святой отец поднимает палец:
   – Вот! Почему же ты раньше не сказал? Я бы иначе тебя напутствовал. Ведь если твои действия идут от сердца, это не диавольские дела, но святые. И ты все равно желаешь заняться колдовством? После такого признания?
   Бенда молчит. Священник делает пять шагов вправо и столько же обратно, ровно по размеру комнаты. И произносит:
   – Давно думал я проклясть тебя, сын булочника, ибо твои выходки представлялись мне игрой гордыни, честолюбия, жажды отличаться от всех, вознестись выше людей. Однако ты не только развлекался свечением глаз, но иногда помогал больным. Одно это, правда, есть попытка уподобиться Богу, смертный грех. Но смотрел я за тобой и не замечал гордыни. Либо нет ее у тебя, либо ты ее хорошенько скрываешь. – Неожиданно он глубоко вздыхает: – Трудное это занятие – печься о людских душах, когда и сам червь есмь. Послушай, сын мой, не уходи, не губи бессмертную душу колдовством. От добра добра не ищут. Здесь, среди людей, ты раскроешь свой дар, если он свыше, и потеряешь, если от нечистого. А в тиши чародейской башни, среди мертвых книг – что обретешь ты, кроме душевной пустоты? Это мое наставление тебе как пастыря пасомому: иди к людям, неси свой свет...
   Бенда молчит. Все давно решено, и хотя от слов священника мучительно стыдно, однако завтра утром...
   Священник, похоже, чувствует этот настрой, потому что прерывается на полуслове и вглядывается в Бенду.
   – Погаси-ка свечу, чадо, – просит он.
   Бенда, опешив, дует на огонек, и пламя, мигнув, гаснет, только крохотный красный уголечек на конце фитиля еще виден пару мгновений. В комнате становится темно и тихо, потому что священник молчит и Бенда ничего не говорит, стоя у стола в недоумении. Затем раздается строгий голос:
   – Ну что ж, возможно, этого и хочет Господь. Видимо, сердце твое пока не созрело и ему нужны испытания. Ступай в жизнь. Пока ты только отражаешь солнце, но ведь оно светит не всегда. Тебе надо научиться светить самому. Идем же, твои родители, наверное, уже беспокоятся.
   Бенда вглядывается в окружающий мрак ночи... и идет за священником, ориентируясь на звук его шагов, прихватив по дороге подсвечник с погашенной свечой.
   Когда патер спустился, мать и отец поднялись с мест. Священник благословил Бенду и со словами: «Мир этому дому!» – ушел.
   – Значит, так? – спрашивает булочник.
   Бенда кивает. Мать, заливаясь слезами, кидается Бенде на шею. Отец, приблизившись, разнимает ее руки.
   – Собери вещи, – спокойно велит он.
   Мать, кивая, вынимает платок, прикладывает к глазам, затем сморкается, и только тогда уже, напоследок всхлипнув, скрывается на лестнице. Скоро наверху слышны шаги, мягкий стук, причитания.
   Булочник сует в рот трубку, кладет на плечо Бенде руку, которая вечно в трещинках и красная, и произносит немного в нос, придерживая трубку в углу рта:
   – Ну, если без громких слов, то вот тебе мой родительский завет. Хочешь простой жизни – не легкой, а простой, – будь женщиной. Хочешь делать дело – будь мужчиной. Но всегда оставайся человеком. – Он хлопает Бенду по плечу и возвращается к креслу, но перед тем как сесть, оборачивается: – Ладно я, а мать-то не жаль? Ведь если что со мной случится, одна она останется.
   – Я вернусь! – кричит Бенда.
   Булочник, покачав головой, с кряхтением садится, затягивается, пускает дымок. На лестнице показывается озабоченная мать:
   – Что-то случилось?..
* * *
   Город только просыпается, а в лавке булочника, на улице, что ведет к площади у тюрьмы, уже открыты ставни, в окне выставлены румяные булки, пышные круглые крендели с обсыпкой, точеные упругие караваи, от золотистых из пшеничной муки до кофейных с черной коркой из плохой ржаной, хлеб для крестьян и нищих, по грошу за полкаравая. Пироги булочник пек только на заказ, для трактиров и нерадивых кухарок, поэтому когда матушка сует Бенде в котомку целый пирог, Бенда очень удивляется.
   – С капустой и мясом, твой любимый, – всхлипнув, рассказывает матушка. Над ее гладким лицом с паутинкой морщин у глаз и рта, вокруг лба обернута толстая светлая коса, кое-где подернутая седым волосом. – Батюшка для тебя сделал. Он еще не спит, у камина с трубкой сидит, все смотрит и смотрит на огонь...
   – Я знаю, – говорит Бенда. – Мы вчера уже попрощались.
   – Может, зайдешь напоследок? Старик будет рад, так рад...
   – Я знаю, – упрямо повторяет Бенда. Зайти к отцу очень хочется, но... они попрощались еще вчера, понимая, что сегодня выйдет только суета. На дорогу хватит и матушкиных слез.
   Жена булочника обнимает Бенду припадает лбом к плечу:
   – Ты уж возвращайся, детка! А если случится оказия, так шли весточку, письмо пиши! Батюшка мне все прочитает... – Она снова всхлипывает.
   Бенда неловко обнимает мать. Солнце встало, и пора идти, иначе захочется и еще один день посидеть дома, чтобы уж наверно наговориться с родителями, потому что свидятся ли еще и когда – совершенно неизвестно. А идти в неизвестность и надо, и боязно. С одной котомкой за плечами... Но уж лучше так, чем всю жизнь просидеть в пекарне, не зная, кто ты и что ты, в то время как неведомая сила распирает тебя, заставляет иногда светиться глаза, пугая людей, собак и кошек. Вот если б мышей и крыс – был бы толк, а так только огорчения матушке с батюшкой да томление в груди.
   – Я сыру головку положила, яблок дюжину, они хоть вялые немного, из остатков зимних, да сладкие. – Матушка выпрямилась, но никак не могла отпустить чадо, держала за руку и говорила, не останавливаясь, будто надеясь заговорить до вечера, когда и уходить уже бессмысленно и можно будет оставить чадо на ночь, а там, глядишь, передумает...
   – Благодарю. – Бенда хорошо ощущает материнскую заботу: котомка порядочно оттягивает плечо.
   – И вот, на всякий случай, – матушка сует Бенде маленький мешочек, весело звякнувший.
   Не медь! Серебро, точно! Бенда трепетно принимает монеты. В свои семнадцать Бенде еще не приходилось держать в руках столько собственных денег.
   – Так, может, все-таки поешь? Хоть компотику попей! Или кофе сделаю, хочешь? – Мать смотрит умоляюще.
   – Потом поем, матушка, потом. – Бенда знает, что если остаться завтракать, то на уходе можно ставить крест. Так уже было несколько раз. Пора наконец сделать это. Просто перешагнуть порог и уйти, не оглядываясь.
   Но как же это сложно!
   Бенда крепко обнимает мать, целует ее в лоб, в щеки, целует ей руку отчего она рдеет и снова плачет.
   – Я вернусь, матушка, – говорит Бенда. Обводит взглядом лавку. Стойка с раскрытой книгой, деревянная тарелка для денег рядом, полки с корзинами, где лежит горками свежевыпеченный хлеб, теплый, от него по всему помещению идет головокружительный упоительный дух. Бенда поворачивается лицом к дверям. Доски потемнели от времени, подогнаны друг к другу плотно, так что и стыков почти не видно, к верхней петле бежит снизу едва заметная трещина, а петли тяжелые, и засов, что сейчас стоит в углу, толстый, крепкий. Бенда берется за ручку. Витая, кованая кузеном, подмастерьем кузнеца. Бенда открывает дверь. Сзади мать заливается слезами, но чадо, не оглянувшись, перешагивает порог, закрывает дверь и идет по мостовой.
   Все кругом знакомо, каждый камень на улице, где Бенда играет с детства, каждый дом, каждая ставня этих домов – и в то же время все стало чужим. Бенда как будто впервые смотрит на окружающее. Сама улица, убегающая к площади, выглядит иначе, это уже другая улица, на которой Бенда не знает ничего. Чем знакомая улица отличается от незнакомой? Знакомая прозрачна, ты идешь и не замечаешь ее, а видишь сразу все окрестные проулки, повороты; видишь дома вдоль нее изнутри, даже если закрыты ставни; видишь живущих здесь людей, даже если улица пуста. Чужая улица – как запертая дверь или закрытая ставня, это две стены и проход между ними; незнакомая запирает тебя в себе, и ты остаешься с ней наедине, как будто ничего другого и не существует, нет других улиц, поворотов, только стены домов да небо над ними, свернуть некуда и уйти с незнакомой можно, только пройдя ее всю насквозь или воспарив...
   Взлететь Бенда не может, поэтому продолжает шагать по вдруг потерянной улице к площади, туда, где над скоплением людей возвышается темная громада старого злого замка. Бенда любит и площадь, и тюрьму, и сутолоку рынка, и даже ставшую чужой улицу любит город, хотя скоро он весь станет незнакомым, и каким же Бенда увидит его, когда вернется? Таким же непрозрачным, какой стала сегодня в лучах рассветного солнца родная улица? Впрочем, пусть бы и так, зато в сердце этого постаревшего, изменившегося города Бенду будет ждать родной дом. А что еще нужно уставшему путнику?
   – Эй, дядя, дай монетку!
   Слабый, тонкий неприятный голосок вырывает из унесшихся в другие времена мыслей. Бенда останавливается, моргая, фокусирует взгляд перед собой.
   Это мальчик Юлий, нищий калека, который в детстве свалился с крыши – у него тогда парализовало обе ноги, и родители выгнали его на улицу. Он всегда сидит здесь, у проулка за тюрьмой, и страшно воняет: ходит-то под себя. Мимо идут люди, а он всегда сидит здесь. Местные денег ему давно не дают, разве кто приезжий, смилостивившись, кинет половину медяка. Все равно в лавку за хлебом не сбегает, рассуждают горожане. Поэтому кто ему корку кинет, кто подсохшую булку, кто гнилое яблоко, кто побитую репу. Так и живет мальчишка, медленно угасая. Ему, наверное, сейчас лет двенадцать, тринадцать, а выглядит от силы на восемь – такой тощий, хилый, бледный...
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация