А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Граф Калиостро" (страница 3)

   VII

   Алексей Алексеевич не закрывал глаз всю ночь. На рассвете он накинул халат, спустился к речке и бросился в невидимую за туманом воду, она была, как парная, но в глубине – студёна. После купанья, одетый и завитой, он выпил горячего молока с мёдом и вышел в сад; мысли его были возбуждены, и голова горела.
   Утро настало влажное и тихое. По траве бегали озабоченные дрозды. Свистала иволга, точно в дудку с водой. Над озерцом с полуспущенными фонтанами, в голубоватой мгле, в высоких и пышных деревьях нежно рыдал дикий голубь.
   Дорожки были влажные и вымытые, и на одной из них Алексей Алексеевич заметил следы женских ног. Он пошёл по их направлению, и на поляне, там, где из голубоватой мглы проступали очертания круглой беседки и по сторонам её – огромных осокорей, он увидел графиню. Она стояла на мостике и, опустив руки, слушала, как в роще куковала кукушка.
   Когда Алексей Алексеевич подошёл ближе, у него забилось сердце: по лицу молодой женщины текли слёзы, обнажённые плечи её вздрагивали. Вдруг, обернувшись на хруст шагов Алексея Алексеевича, она вскрикнула негромко и побежала, придерживая обеими руками пышную юбку. Но, добежав до озерца, остановилась и обернулась. Её лицо было залито румянцем, в испуганных синих глазах стояли слёзы. Она быстро вытерла их платочком и улыбнулась виновато.
   – Я испугал вас, простите, – воскликнул Алексей Алексеевич.
   – Нет, нет, – она спрятала на грудь платочек и сделала реверанс; Алексей Алексеевич поцеловал ей руку почтительно. – Утро так хорошо, кукушка так славно кричала: мне стало грустно, а вы меня не испугали. – Она пошла рядом с Алексеем Алексеевичем по берегу озерца. – Разве вам не бывает грустно, когда вы видите, как хороша природа? Знаете, я думала о вашем вчерашнем рассказе. Жить в таком изобилии одному, молодому… И всё-таки, почему, почему нет счастья?…
   Она запнулась и поглядела ему в глаза. Алексей Алексеевич ответил первое, что вошло в голову, – о грубости жизни и невозможности счастья. При этом он широко улыбнулся, улыбка так и осталась на его губах.
   Продолжая прогулку и разговаривая, он видел перед собою только синие глаза, – они словно были насыщены утренней прелестью, в ушах его раздавался голос молодой женщины и отдалённый, немолчный крик кукушки.
   Графиня рассказывала, что родилась в деревне, близ Праги, что она круглая сирота, что зовут её Августа, но настоящее имя её Мария, что она вот уже три года путешествует с мужем по свету и столько видела – другому бы хватило на всю жизнь; и что сейчас, в этой утренней мгле, всё прошлое пронеслось перед нею, и она расплакалась.
   – Я вышла замуж ребёнком, и сердце моё за эти года созрело, – сказала она и опять ласково и пристально взглянула на Алексея Алексеевича. – Я вас не знаю, но почему-то верю вам так, будто знаю давно. Вы не осудите меня за болтовню?…
   Он взял её руку и, нагнувшись, поцеловал несколько раз, и, когда целовал в последний, её рука перевернулась ладонью к его губам, легко сжала их и выскользнула.
   – Неужели вы не могли найти жены и подруги, не полюбили женщину, а предпочли мечту бездушную какую-то? – проговорила Мария задрожавшим от волнения голосом. – Вы неопытны и наивны… Вы не знаете – какой ужас ваша мечта… – Она подошла к каменной скамье и села; Алексей Алексеевич опустился рядом с нею.
   – Почему же ужас, – спросил он, – что грешного, если я мечтаю о том, чего в жизни нет?
   – Тем более… В такое утро нельзя, нельзя мечтать о том, чего быть не может, – повторила она, и глаза её снова налились слезами. Алексей Алексеевич придвинулся ближе и взял её за руку:
   – Я чувствую, вы несчастны…
   Она молча поспешно закивала головой. Она была взволнована и трогательна, как маленькая девочка. Алексей Алексеевич ощущал, как она всеми силами души стремится привлечь на себя его мысли и чувства. Стало горячо сердцу, – словно ветер, наклоняющий травы и листья, прошла по нему нежность к этой женщине.
   – Кто заставляет вас страдать? – спросил он шопотом.
   И Мария ответила торопясь, точно в страхе потерять минуту этого разговора:
   – Я боюсь… я ненавижу моего мужа… Он – чудовище, каких не видал ещё свет… Он мучает меня… О, если бы вы знали!.. Во всём свете нет близкого мне человека… Многие добивались моей любви, – что мне в том… Но ни один участливо не спросил – хорошо ли мне жить… Мы с вами не успели встретиться – и расстанемся, но я навеки буду помнить эту минуту, как вы спросили. – У неё задрожали губы, – видимо, она делала большое усилие, преодолевая застенчивость, и вдруг залилась румянцем. – Едва я увидала вас, мне сердце сказало: доверься…
   – Ради бога… этого нельзя вынести… Я убью его! – воскликнул Алексей Алексеевич, стискивая рукоять шпаги. И сейчас же за спиной сидящих громко кто-то чихнул. Мария вскрикнула слабо, как птица. Алексей Алексеевич вскочил и между стволов лип увидел Калиостро. Он был в той же зелёной шубе и в большой шляпе с белыми падающими на плечи и спину страусовыми перьями. Держа в руке табакерку, он страшно морщился, собираясь ещё раз чихнуть. Лицо его при дневном свете казалось лиловым, – так было полнокровно и смугло.
   Алексей Алексеевич, держа руку на рукояти шпаги, глядел в упор на этого дивного человека. Тогда Калиостро, раздумав чихать, протянул табакерку:
   – Угощайтесь…
   Алексей Алексеевич невольно отнял было руку от шпаги, но сейчас же вновь схватился за рукоять.
   – А не хотите нюхать, так и не надо, – сказал Калиостро. – Графиня, я вас искал по всему саду, мой чемодан уложен, но ваших вещей я не касался. – И он обратился к Алексею Алексеевичу: – Итак, если наш экипаж починен, – мы едем.
   Калиостро, округлив локоть, подставил его Марии; она покорно, не поднимая головы, взяла мужа под руку, и они удалились по дорожке между густых трав к дому.
   Алексей Алексеевич закрыл лицо руками и опустился на скамью.

   VIII

   Так он просидел долгое время в оцепенении, не слыша ни свиста птиц, ни плеска пущенных садовником фонтанов. Он глядел под ноги на песок, где ползали козявки. Это были те самые плоские, красные козявки, у которых на спине, у каждой нарисована рожица. Одни ползали, сцепившись, – рожица к рожице, – другие то вползали в трещину на плотно убитой дорожке, то вылезали оттуда безо всякой видимой надобности.
   Алексей Алексеевич думал о том, что очарование сегодняшнего утра разбило его жизнь. Ему не вернуться более к уютным и безнадёжным мечтам об идеальной любви: синие глаза Марии, два синих луча, проникли ему в сердце и разбудили его. Но что ему в том: Мария уезжает, они не встретятся никогда. И сон и явь его разбиты, каких очарований ждать ещё от жизни?
   И вдруг он вспомнил, как Калиостро протягивал ему табакерку и усмехался криво, и им овладело бешенство. Алексей Алексеевич вскочил и, ещё не зная, что он сделает, но сделает что-то решительное, надвинул шляпу на глаза и зашагал к дому.
   У дверей его встретила Федосья Ивановна.
   – Алексис, – воскликнула она взволнованно, – сейчас был кузнец и сказал, мошенник, что раньше как через два дня графский экипаж не починит.

   IX

   Известие, что гости остаются, смешало все мысли Алексея Алексеевича, у него начался озноб и дрожание рук. Он вошёл с тётушкой в дом и присел на канапе. Федосья Ивановна, не понимая хода его мыслей, спросила – не послать ли в таком случае в соседнее село за кузнецами?
   – Ни под каким видом, – крикнул он, – ни за какими кузнецами посылать не смейте…
   И вдруг усмехнулся:
   – Нет, Федосья Ивановна, пусть гости поживут у нас два дня… А вот, тётушка, вы, чай, и не разобрали, кто таков наш гость?
   – Фенин какой-то.
   – В том-то и дело, что не Фенин, а граф Феникс – сам Калиостро!
   Федосья Ивановна широко раскрыла глаза и всплеснула пухлыми руками. Но Федосья Ивановна была русская женщина, и поэтому известие, что в доме их – знаменитый колдун, поразило её с иной стороны: тётушка вдруг плюнула.
   – Басурман, нехристь, прости господи, – сказала она с омерзением, – всю посуду теперь святой водой мыть придётся и комнаты святить заново… Вот не было заботы!.. Она тоже волшебница?
   – Да, тётушка. Графиня – волшебница!
   – Так ведь им, проклятым, чай, пища другая совсем нужна… Ах, Алексис… Ведь они, может, нашего и не едят, а ты не догадался… Поди спроси, чего они желают к завтраку…
   Алексей Алексеевич рассмеялся и пошёл в библиотеку. Там, закурив трубку, он начал расхаживать и вдруг так стиснул конец чубука зубами, что янтарь хрустнул.
   «Вызвать графа на дуэль, убить и бежать с Марией за границу, – подумал он и швырнул трубку на подоконник. – Но повод к дуэли?… Э, не все ли равно!..»
   Алексей Алексеевич вытащил шпагу из ножен и начал осматривать лезвие. «Но можно ли драться с гостем?» В это время в глубине комнаты, там, где была арка с задёрнутым малиновым занавесом, скрипнула половица. Алексей Алексеевич быстро поднял голову, но сейчас же забыл про скрип, – мысли вихрем летели у него в голове. «Нет, придётся подождать, когда они отъедут, догнать их за речкой и там уж завязать ссору». Он остановился у окна и, слушая, как стучит сердце, проследил взглядом весь путь, пройденный им давеча с Марией, от беседки, вдоль озера, и до скамьи. «О милая!» – прошептал он.
   Настал час завтрака. Алексей Алексеевич ожидал в столовой прихода гостей. Когда послышались их шаги, у него потемнело в глазах. Вошла Мария с опущенными ресницами, сделала тётушке глубокий реверанс и села к столу. Лицо её было бледно и припудрено, точно весь огонь души её погас. Калиостро, развёртывая салфетку, молча покосился на Алексея Алексеевича и сидел весь завтрак надувшись и неприятно, громко жуя. Федосья Ивановна шопотом отдавала распоряжения Фимке и сама не ела.
   Напрасно Алексей Алексеевич горячими взглядами старался вызвать краску, хотя бы едва заметное движение на лице Марии: она была, как восковая, а взгляды его каждый раз встречались с ответными взглядами мужа, внимательными и твёрдыми. И Алексей Алексеевич со свойственной ему внезапностью впал в отчаяние.
   Завтрак кончился. Мария, не поднимая глаз, удалилась во флигель. Калиостро, пропустив вперёд себя Алексея Алексеевича, выразил желание выкурить трубку в библиотеке.
   Развалившись во вчерашнем кресле, он некоторое время сопел чубуком, поглядывал из-под косматых бровей на Алексея Алексеевича, томившегося у окна, и вдруг громко и повелительно сказал:
   – Я обдумал и решил, – сегодня вечером я исполню ваше желание: я произведу совершенную и полную материализацию портрета госпожи Тулуповой.
   Алексей Алексеевич дико взглянул на него и облизнул пересохшие губы. Калиостро поднялся с кресла и, вынув из кармана оправленную в серебро лупу, начал разглядывать портрет, прищёлкивая языком и посапывая.
   Через час начались приготовления. Маргадон снял портрет с гвоздя, тщательно обтёр с него пыль тряпкой, поставил у стены, разостлал перед ним ковёр. В комнате были прибраны и вынесены все лишние вещи, на окнах опущены занавесы. Алексею Алексеевичу было приказано раздеться, лечь в постель и до сумерек лежать, не принимая ни пищи ни питья.
   Алексей Алексеевич повиновался всему, чего от него требовали. Лёжа в полутёмной спальне, он чувствовал только, что голова его окована свинцовыми обручами. В пять часов Калиостро принёс ему стакан бурой настойки из ревеня и остролистника, и он выпил, хотя пойло было гнусное. В семь у него было облегчение желудка. В восемь, одетый в просторное и лёгкое платье, он вошёл вместе с Калиостро в библиотеку, где перед портретом, ярко озаряя его, горели в канделябрах восковые свечи.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация