А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ленинградский фронт" (страница 23)


   Руководство Ленинграда мирный немецкий тыл никак не устраивал. Русская земля должна была гореть под ногами оккупантов. В каждый партизанский отряд назначались оперуполномоченные от НКВД. Кроме того, чекисты выполняли в тылу врага особые задачи собственными силами. 18 января 1942 года по линии НКВД был издан приказ, в соответствии с которым главной задачей ленинградского управления была организация диверсионных актов в тылу противника.
   В 1941 году в Ленинградской области действовало всего 7 диверсионно-разведывательных групп. В 1942-м их забрасывали в несколько раз больше. Только за первое полугодие – 24 группы. Из них 14 групп бесследно исчезли. Одна из причин – отсутствие радиосвязи. Эти отряды отправлялись на задание без раций.

   Совещание партизанских командиров

   Советские разведчики говорили: «Можно быть трижды отважным и везучим, но все усилия превращаются в ноль, если у тебя нет радиостанции». Самая популярная среди партизан и диверсантов радиостанция – «Север». Весила она всего 2 килограмма. С батареями и антеннами – 10. Обычные станции весили килограммов 40. Немцы были уверены, что это чудо техники в Россию поставляют англичане. Но «Север» – советская разработка. Выпускалась в блокадном Ленинграде на заводе Козицкого.
   Из вражеского тыла непрерывным потоком шли радиограммы. Разведчики НКВД докладывали, где сосредоточены немецкие войска, расположены пушки, обстреливающие Ленинград, аэродромы, с которых взлетали вражеские бомбардировщики. Эти точки немедленно обрабатывались огнем советской артиллерии и авиации. Весной 1942-го даже немцы вынуждены были признать успехи советской разведки.
   Из донесения немецкой контрразведки 8 апреля 1942 года: «Впечатляющее знание противника дислокации немецких частей можно отнести на счет несомненной агентурной и шпионской деятельности».
   Чекисты активно налаживали связи с местным населением. Без его поддержки выполнение заданий в тылу врага было невозможно. Но практически в каждой деревне находились пособники и агенты немцев. По их доносам регулярно проводились карательные акции.
   Из донесения полиции безопасности: «В способах борьбы с партизанами изменений не произошло. Например, от одного осведомителя зондеркоманды стало известно, что в деревне Кузнецово есть партизаны. В результате немедленных действий партизан обезвредили. Были схвачены также 4 пожилые женщины, которые носили партизанам в лес еду».
   Красная армия упорно пыталась прорвать блокаду. Достоверные сведения о немецких войсках и укреплениях нужны были командованию, как воздух. И эти сведения регулярно поступали в спецсообщениях НКВД. Но добывались они высокой ценой. Во вражеский тыл советские агенты забрасывались в массовом порядке, прежде всего – женщины и дети.
   Из донесения немецкой контрразведки 1 декабря 1941 года: «Из Ленинграда в большом количестве засылаются женщины и дети в возрасте 12–13 лет. Советское командование сознательно использует добродушие и легковерие немцев».
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Смирнова Ольга
   Наш батальон расформировали где-то в январе 1942 года. Меня должны были отправить работать в госпиталь, в город. Я комиссару говорю: «Оставьте меня лучше на фронте. Я – фронтовая медсестра, не умею делать то, что делают в госпитале, нас учили всего 2 месяца». Он меня отправил к военкому Всеволожска Горнову. Я Горнову сказала, что знаю немецкий язык, потому что у меня учительница была этническая немка. А еще до войны я училась в классе народного танца в Доме пионеров имени Жданова. У Горнова в кабинете сидели два человека из НКВД, Гвоздарев и Петров. Они меня спрашивают: «Вы хотите на передовую?» Я ответила, что там принесу больше пользы, чем здесь. А они мне предложили идти за передовую, помогать в разведке. Я должна была так немцам рассказать о себе, чтобы они меня решили завербовать, отправить в школу, а там я должна была имена и задания запоминать, а когда меня обратно отправят, рассказать все нашим. Я комсомолка и, хоть мне страшно было, согласилась.
   Готовили нас совсем немного, наверное, 2 недели. У меня была очень хорошая легенда: я артистка, мы приехали давать концерт. Я подобрала листовку, и папа мне сказал уходить к немцам, чтобы выжить. Когда концерт закончился, я и перешла. Я даже в танцевальном костюме переходила линию фронта. А немцы не дураки, они стали спрашивать, кто у нас был в группе. Кто пел, кто танцевал, кто стихи читал. Я взяла имена своих школьных товарищей, а потом, когда меня через два месяца переспрашивали, не смогла вспомнить. И я им говорю: «Если у вас побуду еще месяц, так забуду, как меня зовут».
   Гестапо – это страшно. Допрашивали только ночью. Я научилась плакать навзрыд, говорила немцам: «Я пришла к вам, поверила этой листовке». Однажды меня допрашивал какой-то гестаповец с лошадиной мордой. Он схватил меня за волосы и давай об стену бить, а потом потащил в солдатскую казарму и заставил там танцевать. Я думала, что сейчас издеваться надо мной станут. Я босиком была, вся в крови, лицо разбито, а платье грязное, я же два месяца не мылась. Как-то духом собралась, подумала, что это мой последний в жизни танец и оттанцевала. Я вспомнила наш бал и ребят своих, весь класс. У меня музыка в ушах звучала. И я выдала «Чардаш». Меня потом привели в землянку, дали листов 10 бумаги, сказали: «Пиши все, кто тебя послал, зачем. Если не напишешь, то мы тебя расстреляем». Я снова все написала, как по легенде. А еще взяла один лист и написала письмо как бы папе и спрятала его в дрова, но так, чтобы немцы заметили. В письме писала: папа, зря ты мне советовал уйти к немцам, они обещаний не выполняют и, похоже, я погибну. Ну и слова прощаний. Потом пришли два солдата с автоматами и погнали меня к лесу. У меня вся жизнь как в калейдоскопе промелькнула. Страшно, и жить хочется. А они меня довели до леса, постояли и вернули обратно в гестапо. А там немцы сидят и усмехаются: «Ну, что, артистка, испугалась?» Потом меня увезли в Любань, потом в лагерь.
   Я была в женском концлагере Равенсбрюке. Через него прошло 123 тысячи женщин, из них 92 тысячи осталось там. Лагерное питание было лучше, чем блокадное, честно говорю, но оно было рассчитано всего на 8 месяцев пребывания, а затем человек, так или иначе, должен был погибнуть. Утром давали горячий кофе из ячменя, в обед – брюкву вареную горячую, а вечером давали 200 граммов хлеба. В блокаду и этого не было. У меня спрашивают: почему я выжила в концлагере? Я думаю, потому, что у меня мамы не было. Я привыкла к голоду. Кто покормит, кто – нет. И потом, я прошла блокаду. Когда попала в концлагерь, питание для меня не было самым важным.
   Разведчики уходили за линию фронта, надеясь, что там живут такие же советские люди, они помогут. Но вся прифронтовая полоса была охвачена сетью завербованных немецкой контрразведкой осведомителей. И подавляющее большинство советских разведчиков в течение 2–3 дней оказывалось в застенках гестапо. Оттуда было только два пути: сотрудничать с немцами или мучительно умереть.
   Массовые провалы заставили ленинградских чекистов изменить тактику работы в тылу врага. Они стали делать упор не на количество агентов, а на качество. Хорошую подготовку советских разведчиков отметили и гитлеровцы.
   Из донесения немецкой контрразведки 8 апреля 1942 года: «Противник в последнее время перестал использовать массовую засылку неквалифицированных агентов. Напротив, он перешел к использованию отдельных агентов, которые специально отобраны и обучены».
   Управление НКВД начало планомерную борьбу с коллаборационистами. Надо было наглядно показать жителям оккупированных территорий, кто здесь настоящий хозяин. За линию фронта забрасывались маршрутные группы НКВД, которые выявляли, общаясь с местным населением, кто – пособник немцев. Устраивалась публичная и непременно жестокая казнь. Чаще всего осужденных вешали, прикрепляя к ним табличку с приговором. Порою устраивали нечто средневековое, например, четвертование.
   Информация о том, что наиболее активные поборники «нового режима» уничтожаются, причем самым жестоким образом, быстро расходилась по деревням. НКВД удалось создать эффект присутствия, с которым всем приходилось считаться.
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Никифорова Людмила
   Зима настала очень быстро. К нам однажды пришли партизаны и забрали лучшие вещи: папину шапку, нарядную и дорогую одежду. Мама лелеяла мечту уехать в Ленинград. Мы ж не знали, что город в кольце. Думали, что приедем, папу найдем, его часть была на письме указана. Но случилось иначе. В начале декабря раздался стук в дверь. Брат открыл дверь – там стояли наши десантники. Он впустил их, закрыл дверь. Следом – немцы. Стучат. Брат долго не открывал. Они выломали филенки, влезли в коридор и стали бить брата прикладами. У него изо рта, из носа, из ушей потекла кровь. Мы все выскочили, обступили, плачем. Немцы побежали по комнатам. Стали стрелять. На чердак поднялись. Там постреляли. Вернулись обратно и побежали по дороге дальше. Видно, к лесу. В это время мама пришла. Она сказала: «Зачем же вы впустили этих партизан? Они опять нас ночью оберут». Брат стал уверять, что это другие партизаны, что они одеты совсем иначе, не в пальто, а в шубах. И тут немцы возвращаются к нам в дом. Наверху – десант. Внизу – немцы. Мама кофточку белую одела, юбку, сделала прическу, самовар поставила, вскипятила чай. Накрывает на стол и говорит: «Битте, битте». И просит нас выводить партизан. Она же знала, что немцы сжигают дом вместе с жильцами и с партизанами. А немцы у нас в доме остались ночевать.
   В 1942 году пришла наша 2-я ударная армия. Бойцы были не очень хорошо вооружены, трудно им пришлось. Затем опять пришли немцы. Забрали маму, держали ее в подвале, издевались над ней. В нашем доме они не жили, потому что были выбиты все окна. У нас не было ни кур, ни коров, есть было нечего, поэтому мы ели немецкие отходы, то, что они нам кидали. Часто ели опилки липовые. Весной лебеда появилась. На навозной куче грибы выросли. Старшего брата мы в апреле похоронили. В ноябре немцы окружили деревню, погрузили нас на подводы, на машины и увезли на станцию. Там затолкали в грузовые вагоны и повезли в Латвию, затем в Германию. Маме пришлось работать на заводах, ей давали еду, а нам, детям, ничего не давали. Она все приносила нам. Было голодно, но терпимо.

   Дадоченко Антонина
   Сестра была связана с подпольщиком из рабочего поселка. А поскольку она хорошо знала немецкий язык, он ей посоветовал пойти работать в комендатуру переводчицей. Она пошла. А потом вступила в гатчинскую подпольную группу Игоря Рыбакова[42]. Но их предали. Они все были расстреляны, в том числе моя сестра.
   В Гатчине, в бывших Павловских казармах размещался концлагерь для русских военнопленных. Подпольщики помогали заключенным оттуда бежать, переправляли их в лес к партизанам. И моя сестра в этом участвовала, за что и поплатилась. Сколько человек они переправили, я, конечно, не могу сказать, потому что участвовала в этом только косвенно – ходила по гатчинским разбитым домам и собирала тряпки для бежавших.
   Подпольщиков всех забрали. К нам пришли из гестапо с четырьмя овчарками. Не выпускали нас сутки, а потом Лильку, сестру, забрали. Все документы, фотографии забрали в гестапо. Естественно, мать пошла узнавать, что и как. Она вернулась в слезах, потому что ей сказали: «Ваша дочь должна подписать согласие на работу с немецким рейхом. Если она не даст этого согласия, вы и остальные члены семьи будете расстреляны». Сестра не согласилась, и нас вызывали в гестапо на допросы. Вызывали в основном мать, а я ее сопровождала. Последний раз, когда мать потребовала сказать, где ее дочка, ее прямо там избили палками, а меня спустили с лестницы, я летела, считала ступеньки.


...
   Трофимова Ксения
   В конце августа 1942 года нас посадили снова в вагоны и повезли куда-то. Я решила, что надо попытаться убежать с последним моим ребенком, хоть его спасти. А тут еще нам, на счастье, выдали хлеб – целую буханку на несколько дней. Когда нас выгружали и строили колонной, удалось чудом уйти. Зашли мы в какую-то деревню, попросили там напиться водички. Женщина говорит: «Вы, небось, есть хотите, а не водички?» И накормила нас. Потом дальше пошли. По дороге встретили женщин, они с работ возвращались. Одна мне говорит: «Что ж ты, такая старуха, а ребенка завела?» Я отвечаю: «А тебе сколько лет?» – «Пятнадцатого года рождения». – «И я пятнадцатого». Они ахнули, и по очереди несли Олега, моего сына, на руках до какой-то деревни, где мы остановились на ночлег. Потом дошли до деревни Толчино, бывшего имения князя Кропоткина. Там нам люди помогли добраться до моих родителей. У родителей жили хорошо, все соседи помогали, врачи помогали, которые оказались в оккупации.
   В деревне иногда власовцы появлялись под видом партизан, приходили ночами за продуктами. Местные жители даже не знали: давать им продукты или нет, власовцы это или партизаны.
   Нам сказали, что наступают немцы и будут бить по деревне, что надо уйти в лес. Мы ушли в партизанские землянки. Я даже корову увела, а мама не согласилась уходить. Она говорила: «Я у немцев служила, у французов, у евреев, у русских. Все хорошие. Вот вырой мне ямку, и я там буду прятаться». Я вырыла ей укрытие, мы туда стащили вещи, те, что получше. А папа пошел с нами, он был глухой. Из леса мы смотрели, как горит родная деревня. Ушли все, кроме одной старушки. Она сгорела, потому что не могла ходить, лежала на печке. Когда немцы ушли, папа вернулся. Мама оказалась жива. Она потом рассказывала, что вышла, когда немножко обстрел прекратился. Смотрит: нашу хату немцы поджигают. Она подошла к ним и стала просить не поджигать. И тут один фашист ткнул ей головешкой в лоб, а потом они зажгли дом и пошли дальше.
   В нашей деревне немцы разрешили открыть церковь, и она работала. Все жители молились. Верили, что Бог поможет. Немцы и эту церковь подожгли. Она сгорела, как свеча. Батюшка моего Олега крестил. Отец Дмитрий, по-моему, его звали, а фамилию я забыла. Мы с ним разговорились, и оказалось, что мы земляки. Он был бухгалтером совхоза «Красный бор». Я у него спросила: «А как вы стали священником?» И он мне рассказал, что в молодости пел в церковном хоре, прислуживал батюшке и всю службу знал хорошо. Когда немцы пришли и население стали угонять, уже регистрацию провели, он предупредил партизан, и те отбили состав с пленными, спасли людей от угона в Германию.
   Вечерами старушки зажигали свечку или лучину и пряли. А я им читала свои горестные стихи. Однажды вечером постучали в дом партизаны. Мама говорит: «Родненькие, нечем вас угостить». А старший отвечает: «Нам, мамаша, ничего не надо. Вот нам ваша дочка нужна». Сели за стол, он представился: «Бертов, хозяйственник 5-й партизанской бригады». Потом представил молодых парня и девушку: «Работники газеты "Партизанская месть", Високанов и Чехонцова». Я говорю:
   – Ну, и что?
   – Нам сказали, что вы пишете стихи. Почитайте нам.
   – Так они вам не подойдут, в этих стихах у меня одно горе.
   – Ничего, почитайте.
   Вот я читаю, а у них слеза так и катится по щеке. Бертов говорит: «Завтра приходите в такой-то дом, знаете? Там – редактор нашей газеты Абрамов. Вы с ним побеседуйте, годятся ваши стихи или нет».
   Я пошла на другой день, читала. Мне говорят: «Мы берем ваши стихи в газету. Вы согласны с нами сотрудничать?» Я ответила, что рада, если могу чем-то помочь. Я писала о боях, о партизанах, о М. И. Калинине, на смерть В. И. Ленина целую поэму написала. Все это печаталось в газетах «Ленинградский партизан», «За советскую Родину» и «Партизанская месть».
   Из Ленинграда в немецкий тыл забрасывались не только диверсанты, оружие и боеприпасы. В борьбе за души людей важным средством была информация. В Ленинградской области печаталось больше 40 партизанских газет. Вряд ли крестьяне до войны зачитывались советскими газетами. Но при немцах партизанские листки шли нарасхват. Хотя их читателям грозила смертная казнь.
   В 1943 году Красная армия прорвала блокаду. Под Сталинградом окружили и разгромили мощную немецкую группировку. Сражение на Курской дуге закончилось отступлением вермахта. Очевидный перелом в войне отозвался ростом сопротивления на оккупированных территориях. Немецких пособников становилось все меньше. Зато агентура НКВД росла с каждым днем.
   Агенты советской разведки работали в ключевых местах: в немецких комендатурах, офицерских клубах, на железнодорожных станциях. Партизанам помогали даже священники. Пользуясь свободой передвижения, они собирали ценную развединформацию.


   В деревне Погорелово местный батюшка не только сотрудничал с партизанами, но и проповеди читал оригинальные: «Придет настоящий хозяин и спросит: “Чем ты помог мне в суровую пору? И грозен будет голос хозяина”». Мужики понимали – это он про советскую власть. Или батюшка говорил: «Помогайте птицам лесным в зиму морозную. Ведь эти птицы охраняют ваши поля от нечисти». Крестьяне догадывались – речь о партизанах. Послушать проповеди собиралась вся деревня. И никто своего попа не выдал.
   Гитлеровские каратели воевали не только с партизанами и диверсантами. За каждого убитого немецкого солдата, за диверсии и поджоги должны были головой отвечать ни в чем не повинные местные жители.
   Из донесения службы безопасности: «Крупный случай саботажа произошел в Тосно, где загорелась лесопилка. В качестве меры возмездия расстреляны 13 заложников».
   Деревня Большое Заречье до сих пор отмечена на карте, но здесь нет ни домов, ни людей. В октябре 1943-го немцы собирались угнать всех жителей в Германию, но большинство крестьян проявили непокорность и ушли в леса. В деревне оставались старики, женщины, дети – 66 человек. На них каратели выместили злобу. Сожгли всех заживо вместе с деревней.
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Тюлякова Антонина
   Как я оказалась у партизан? Все очень просто. Однажды девушке, с которой я подружилась в лагере, разрешили съездить домой в деревню, там очень заболела ее мать. Дали всего 3 дня. Я ей сказала: «Аня, ты не возвращайся, там партизаны где-то недалеко. И если сможешь, помоги мне отсюда бежать». Она ушла. Через 10 дней – стук в окно барака. Подбежала девушка чуть постарше меня и говорит: «Завтра ты должна убежать через эту форточку». И скрылась. Утром я притворилась больной, стала громко кричать, что вот здесь у меня болит – дескать, аппендицит. Меня оставили в бараке. Через некоторое время девушка снова постучала в окно, и я через форточку выползла. На берегу реки Великой стояла лодка. Меня перевезли на другую сторону, а потом отправили в деревню Кебь, где была и моя подруга. Вряд ли мы бы пошли в партизанский отряд – слишком уж молоды были, мне и 16 не было, но сказали, что началась облава, немцы снова проверяют всех, и мы вынуждены были собрать свои вещички и уйти в лес искать партизан. Сутки проходили мы по лесу, никого не нашли. Переплыли через речку Кебь, промокли. Местные девушки, которые шли с нами, предложили идти на хутор к какой-то Насте. А она оказалась партизанской связной. Вот она нас и привела к партизанам. Я вскоре стала разведчицей.
   Первое мое задание было – сходить в деревню Кебь и узнать, как охраняется мост через реку. Мы это сделали хорошо и быстро. Вскоре я попала в 7-й партизанский отряд, где получила уже боевое задание – подорвать железную дорогу. Это было очень просто. Выдавалась 400-граммовая толовая шашка, в ней – отверстие в середине. Туда вставлялся бикфордов шнур длиной сантиметров 30–35, который надо было подложить под рельс с внутренней стороны и поджечь. Все. Взрыв – и рельс испорчен.
   Наш отряд находился в четырех километрах от Варшавской железной дороги. Мы должны были все время ее взрывать, по возможности, каждый день. Но каждый день не получалось. Во-первых, у нас не хватало тола. Ведь его сбрасывали на парашютах или привозили самолетом У-2. Во-вторых, немцы дорогу укрепили и начали охранять – стало сложнее.
   Еще у нас было задание – устраивать засады на Киевском шоссе, караулить машины. Но долгий бой мы не могли вести, загоралась машина – мы отходили. Вооружение у нас было неважное: армейские старые винтовки, карабины, автоматы ППШ. Было два ручных пулемета Дегтярева и одно противотанковое ружье. Трофейное оружие было, но наши боеприпасы к нему не подходили.
   Местные жители нам помогали. Немцы рассчитывали, что крестьяне обижены коллективизацией и будут против советской власти. Но Гитлер не учел русскую душу. Какие бы ни были обиды, они забываются у русского человека, если главная цель – защита Родины от захватчиков.
   Немцы нас боялись и в лес не ходили. В декабре 1943-го, накануне Нового года они устроили карательную операцию. Против нас вышло человек 500, причем было много финнов, все прекрасно вооружены. На Киевском шоссе стояли их танки и орудия. Нашелся предатель, который вывел немцев на наш отряд. Пришлось отойти. Мы отправили в соседний отряд, в деревню Заречье, за помощью. У них была целая рота автоматчиков. Когда они подошли, завязался бой. Немцы стали отступать, а мы их все теснили. Больше они к нам не совались.
   Когда прорвали блокаду, к нам навстречу шла 42-я армия[43]. Из штаба Ленинградского фронта дали указание взорвать Торошинский мост. Это большой железнодорожный мост через реку Пскову недалеко от Пскова. В подрыве участвовали почти все отряды нашей бригады. Мост мы взорвали своевременно, но потеряли 26 человек. Немцы уже отступали, а тут у них на 82 часа движение застопорилось. Потом мы устроили взрыв в кинотеатре в Порхове. Там 714 немцев погибло. У нас каждый день какой-нибудь отряд уходил в засаду взрывать дорогу или мост. За один месяц 78 эшелонов было нами взорвано. Так что я считаю, что наша партизанская борьба сыграла очень большую роль в освобождении Ленинграда от блокады. На территории Ленинградской области сражалось 35 тысяч партизан.
   Когда закончилась война, нас чествовали наравне с бойцами Красной армии. А вот после «Ленинградского дела» было арестовано все руководство партизанского края. И хотя их потом реабилитировали, о партизанской борьбе как-то перестали говорить, вообще не вспоминали. А ведь среди нас было 19 Героев Советского Союза, а сколько рядовых героев!

   Окунев Михаил
   Мы в Сиверской организовали такое собственное партизанское движение. Собралось 5 семей лесников во главе с лесничим Вырицкого леспромхоза Пятиным Евсеем Александровичем. В 1943 году начался массовый угон трудоспособного населения. И мы из страха, что могут угнать, стали договариваться, как уйти в лес.
   В начале ноября мы сделали землянки в лесу между Вырицей и Гатчиной, завезли туда продукты питания, даже корову привели. Находились там до конца декабря. Но нашлись люди, которые доложили немцам о нас, наши же бывшие солдаты и офицеры, которые теперь у немцев занимались вылавливанием и уничтожением партизан. Нас окружили, с выстрелами, со взрывами и направили в штрафной лагерь в Выру.
   Это был самый страшный лагерь, через который прошли десятки тысяч людей, многие там и остались. Он был страшнее лагеря в Гатчине. Там использовались изощренные пытки: все, что можно было придумать, то над людьми и делалось. Люди просто уничтожались. Состав заключенных в течение месяца 2–3 раза менялся. То есть лагерь заполнялся, а потом счет шел только на убывание.
   Мне повезло, из Выры меня с группой узников отправили в другой лагерь, в Прибалтику, в район Даугавпилса. Там, кроме русских и прибалтов, находились поляки, французы, англичане. Им помогали от Красного Креста, а к русским было ужасное отношение. У меня сестра погибла в этом лагере.
   В июле 1944 года нас освободили наши войска, я сразу вернулся в Пушкин и в военкомате написал заявление с просьбой отправить меня на фронт. Попал в заградительный отряд. Это уже не те заградотряды, которые существовали в начале войны. Мы находились непосредственно в строевых частях и были чем-то типа милиции, следили за порядком, не занимались никакими расстрелами. Осенью 1944 года я попал в 36-ю стрелковую дивизию, в школу снайперов, окончил ее и довоевал до Победы снайпером.

   Маляров Игорь
   В нашей деревне не было партизан. Но в соседней, в Завруях, был Стенька Хоботенок. Я не знаю, какая у него была связь с партизанами, но его расстреляли каратели вместе со всей семьей, вплоть до грудного ребенка.
   Спокойнее всего было, когда в деревне квартировали немцы. Тогда порядок был, и никого не убивали. А приходили партизаны – искали предателей, убивали. За партизанами каратели приходили, расстреливали тех, кто помогал партизанам. И, кстати, провокации были. У нас такая Ирина Назарина жила. К ней пришли якобы партизаны, а она среди них узнала власовцев. И сразу закричала: «Партизаны! Партизаны! Спасайтесь!»
   Когда мне было 9 или 10 лет, немцы выдали мне паспорт. Там не было фотографии, но было написано, какого я роста, телосложения, какой цвет глаз и так далее. Жаль, не сохранился. Настолько все были напуганы, что, когда наши пришли, освободили, мы все документы немецкие в печке сожгли. А интересно было бы сейчас на них посмотреть.
   Когда немцы уходили, они сжигали дома и зверствовали. Мы спрятались всей деревней в лесу. Но старики наши были боевые: кто в Первую мировую воевал, кто даже в Японскую. И один пошел в разведку в соседнюю деревню. А с ним Миша увязался, наш деревенский дурачок. У него с головой было не в порядке, но он был безобидный и все его любили, хотя дети и дразнили. Старик пошел в деревню, а Мишу в лесу на окраине спрятал. Но тут деду русские разведчики встретились, говорят: «Иди домой, отец, наши уже идут». Он побежал, радостный. А Мишу-дурачка не найти. Наконец, нашел – у дороги лежит, его каратели застрелили. Когда уходили, он им на дороге попался. А немцы таких дураков не любили.
   Мы вернулись домой. Через несколько дней пришли наши. Освободили нас. А когда освободили, солдаты яму с картошкой раскопали и все съели. Мы потом голодали.
   Я помню, в карты резался с советскими офицерами, все – молодые ребята. Обыгрывал их постоянно. Так им понравился, что они предложили мне с ними ехать, стать сыном полка. Но дед мой сказал: «Отец родной с войны вернется и его заберет. Нечего ему в сыновьях полка делать».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация