А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ленинградский фронт" (страница 22)


...
   Дадоченко Антонина
   На территорию «Заготзерна» выходила задняя часть военного концлагеря. И то, что я там видела, вы не видели в жизни. Мы же там жили. В сорокаградусный мороз раздается вопль. Подхожу к окну, вижу: тащат полуголого человека, подвешивают вниз головой к столбу и обливают холодной водой. К вечеру снимают, и он сутками там лежит. Я это видела через день. Понимаете? Видела, как били военнопленных плеткой. Мать пыталась окна забить, но мы на это смотрели все 3 года.

   Тюлякова Антонина
   С немцами я встретилась на станции Поповка, под Ленинградом. Это была линия фронта. Нас оттуда колонной пешком погнали в сторону Пскова.
   Когда пришли в Псков, нас заставили отметиться на бирже, а потом должны были куда-то везти. То ли в Германию, то ли еще куда, – не знаю. Нас было трое: я, брат и сестра. Мама дорогой заболела тифом, и что с ней сделали немцы, я до сих пор не знаю. В Пскове мы убежали. Сначала брат, потом я с сестрой. Мне местные жители сказали, что недалеко от города есть бывший совхоз «Диктатура», и там очень много беженцев. Там нас смогут спрятать. Вот мы туда и ушли.
   Обстановка в оккупированном городе была ужасная. Жили, в основном, в бараках. Беженцев много было: из Петергофа, Пушкина, Павловска, – отовсюду гнали людей. В совхозе мы жили до весны. А весной 1942 года появился эстонец и стал владельцем этих совхозных земель. Он брал на работу, меня тоже вывел один раз. Нужно было таскать очень тяжелые камни, а я не могла этого делать, была очень истощена. Тогда он сказал: «Больше ко мне не приходи». Я без работы осталась с маленькой сестрой. Брат ушел в пастухи куда-то в Эстонию, а у нас не было питания даже на один день. Люди нам помогали, еще я подружилась с дочерью хозяина. Вдруг объявили, что на территории совхоза есть какая-то партизанка. Стали проверять у всех документы. А у меня документов не было, ведь я до войны закончила только 7 классов. Паспорта нет, даже свидетельства об окончании седьмого класса нет. И меня снова забрали в лагерь, а сестренка осталась одна. Но я оттуда убежала с помощью местных жителей.
   Лагерь в Пскове находился в бывшем монастыре. Там все разгромлено было, остались только стены, и немцы настроили бараков. В них мы и жили. В лагере было ужасно! Кормили плохо. Хорошо, что местные жители приносили нам из деревень еду. Спали на нарах – ни соломы, ни матрасов. Рядом был лагерь военнопленных. И нас, и их водили на работу на соседнюю фабрику, мы там таскали огромные тюки, загружали их в машины.
   В наш лагерь приезжал Власов. Он организовывал народно-освободительную армию. Однажды собрали нас и военнопленных. Входит целая свита немецких офицеров, среди них Власов. Он призывал военнопленных вступать в его армию, чтобы скорей покончить с советской властью. А нам пожелал работать на немцев честно и добросовестно. Потом уже, когда я была в партизанском отряде, у нас целый 4-й отряд[40] состоял из бывших власовцев. Они пришли к нам с оружием, партизаны им поверили. Но проверяли. Давали особые задания и проверяли.
   Под Ленинградом против Красной армии воевали люди разных национальностей, и оккупационный режим отличался в зависимости от того, какие части стояли в конкретных деревнях или городах. Эстонские и латышские части, как правило, занимались самой грязной работой: охраной концлагерей, карательными операциями. Фламандцы и норвежцы состояли в дивизиях СС, находились на линии фронта и считались образцовыми бойцами. Но больше всех запомнились населению Ленинградской области испанцы. Их поведение резко отличалось на фоне других оккупантов. 250-я испанская дивизия, получившая название по цвету голубых рубашек испанских фалангистов, состояла из добровольцев. Это были яростные антикоммунисты, которые не могли простить большевикам участие в Гражданской войне в Испании.
   Из дневника испанского лейтенанта Бенджамина Ареналеса Валькабадо: «Я стал частью испанской дивизии добровольцев на русском фронте вместе с немецкими товарищами в войне, которую ведет европейская цивилизация. Я снова буду воевать как доброволец за те же идеалы, которые двигали мною в испанской войне».
   Испанцы пришли освобождать русский народ от большевизма и местных жителей «недочеловеками» не считали. Была даже тенденция к братанию с местным населением, и население к испанцам относилось достаточно тепло.
   Из дневника жительницы города Пушкина Лидии Осиповой: «Если едет на подводе немец, то никогда вы не увидите на ней детей. Если едет испанец, то его не видно за детьми. И все эти Хозе и Пепе ходят по улице обвешанные детьми».
   Сохранились доклады немецких офицеров, которые жаловались, что испанцы постоянно снабжают население хлебом и слишком тесно общаются с русскими. Немецкие оккупанты искренне возмущались поведением союзников. Испанцы открыто вступали в связи с русскими женщинами и нередко венчались в православных храмах, после чего увозили жен с собой в Испанию.
   Из дневника Лидии Осиповой: «Немец выпорол русскую девушку. В ответ на это испанцы начали избивать всех попавшихся им по дороге немцев. Испанцы хоронили девушку. Гроб несли на руках и все рыдали. Ограбили всю оранжерею, которую развели немцы».

   Солдаты 250-й испанской дивизии с местными жителями

   Гитлер писал об испанских солдатах: «Как войско, испанцы – это толпа оборванцев. Они считают винтовку инструментом, которую не надо чистить ни под каким предлогом. Их часовые существуют только в принципе. Когда приходят русские, местные жители вынуждены их будить. Но испанцы никогда не уступали ни пяди земли».
   Голубая дивизия и Испанский легион сражались под Ленинградом исключительно эффективно и отличались высоким боевым духом. 4 тысячи испанских добровольцев погибли, среди них 153 офицера. 3 тысячи пропали без вести. Осенью 1943 года Голубая дивизия была отправлена на родину. Остались только добровольцы иностранного легиона. Но и их в марте 1944-го также перевели в Испанию.
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Дадоченко Антонина
   Я очень признательна испанцам. Не помню, в каком году, но Гатчину заполонили испанские войска. Они к русским относились так хорошо! Выходили на улицу и раздавали буханки хлеба. Вот тут мы немножко поели. Испанцы все время дрались с немецкими полицаями. Драки были ужасные, прямо среди бела дня. Вот тротуар. Идет патруль немецкий. Навстречу – 3 или 4 испанца. Испанцы считают, что немцы должны уступить им дорогу. А патруль не уступает. И начинается драка. Тротуары в Гатчине – очень узенькие, русские, если шел немецкий патруль, должны были обязательно сойти на дорогу. Испанцы этого не делали. Каждый второй испанец хорошо говорил по-русски, но, конечно, ломано. Они говорили, что благодарны русским за то, что мы приняли их детей и сдадутся в плен. Но, насколько это реально, я, конечно, подтвердить не могу.

   Галибин Константин
   В Красном Бору стояла перед нами Голубая дивизия. Холодно было, а они – с юга. Поэтому их боевой дух был не тот, что у наших ребят. Тем более нас кормили, вооружение было хорошее, одеты, обуты.
   Однажды наш разведчик взял в плен испанца. Замерзшего, не очень хорошо одетого, не очень сытого. По русскому обычаю, накормили его, напоили водкой, дали закусить, отогрели. Никто из нас испанского языка не знал, поэтому общались только на пальцах. Время он провел у нас очень хорошо. Ему понравилось, и нам тоже. Общались мы с ним недолго. Пришли ребята из специальной организации и его забрали. В части, в которой я имел честь и удовольствие служить, не было случая, чтобы пленному били морду. Как-то один боец приехал верхом на немце, так мы ему сами начистили рыло. Беспомощного человека, который не может сопротивляться, зачем бить? Это не по-нашему.

   Басистов Юрий
   Наш отдел, кроме немцев, работал в пропагандистском направлении с финнами, с испанцами Голубой дивизии, с норвежским и голландским легионами. Все эти части стояли у стен Ленинграда. Из Москвы из Коминтерна приехали два эмигранта-испанца, которые помогали работать с Голубой дивизией.
   В нашем дивизионе была очень хорошая аппаратура нашего производства. Мы эти приемники любовно между собой называли «собачками», потому что они тоже по следу умели идти. На втором этапе войны мы использовали вхождение в немецкие радиосети с пропагандистскими и подрывными целями. Это нам хорошо удавалось, особенно когда появились немецкие трофейные станции. Существовала целая система: нащупывалась волна, выходили на нее, и на том конце немец отзывался. Иногда выходили в эфир без указания источника, это была так называемая «черная пропаганда». А иногда, наоборот, сообщали: «С вами говорит представитель Красной армии. Вы уже знаете, что там-то и там-то разгромлены. Вас скоро ожидает конец». Немец слушал, иногда прерывал связь, иногда – нет.
   Я работал в политическом управлении в 7-м отделе по работе среди войск противника. Помню, нам попались дневники немецких солдат. Для нас это была ценнейшая информация. О чем думали? Какой внутренний мир? О чем переживали? Вот, например, в дневнике запись: «Мы у Ленинграда, скоро будет его падение, оно приблизит окончание войны. Надо еще одно усилие, но русские очень сопротивляются». Человек, писавший этот дневник, надеялся, что скоро город падет, а пал сам, и его дневник очутился в наших руках как трофейный документ.
   В начале войны наша пропаганда большого влияния не имела. Когда немцы наступали и брали город за городом, когда продвигались по 120 километров в сутки, что можно было пропагандировать. Тем более, наша информация в то время носила классовый характер. В наших первых листовках говорилось: «Немецкие рабочие, немецкие крестьяне! На кого вы подняли свое оружие? На страну Советов, на первое государство в мире рабочих и крестьян! Опомнитесь, здесь ваши братья». Очень быстро мы поняли, что классовая пропаганда на немцев не действует. Ведь они были поколением, охваченным очень сильным влиянием нацистской агитации, всякими националистическими идеями. Большинство немецкого народа поверило Гитлеру, что им предстоит особая роль в мире. А прозрение пришло, когда Германия была разбита полностью.
   В дальнейшем тон нашей пропаганды стал другим – информационно-силовым. Мы действовали на основе фактов, с доводами устрашения. Наши листовки выходили с очень удачными коллажами, например, Наполеон держит в руке маленькую фигурку Гитлера и говорит: «И ты еще туда полез? Я там был – ничего у тебя не получится». Или другая, со словами: «Эту страну не удастся завоевать, здесь вы сломаете себе голову, здесь вы протянете ноги».
   В 1943 году в 67-й армии[41] была создана звукостанция на самолете. На высоте 600–700 метров, когда пилот начинал постепенное снижение, в течение 1,5– 2 минут наговаривался текст пропагандистского характера. Когда наша эскадрилья стояла в Колтушах, приезжал корреспондент ЛенТАСС Борис Уткин и делал репортаж о нашей работе. Сохранилась фотография: на фоне самолета стоит пилот старший лейтенант Женя Некрасов и я, старший лейтенант, летавший на этом самолете в качестве диктора. Два лета мы летали по ночам с аэродрома в Колтушах, а потом с нового аэродрома, который располагался за нынешним проспектом Энгельса.
   Немцы нас обстреливали очень активно, мы это видели по трассирующим пулям вокруг нас. Возвращались на базу с пробоинами в крыльях, а один раз маслопровод немцы пробили. Но Женя Некрасов дотянул до аэродрома и как-то сумел сесть. Очень был опытный летчик. К сожалению, в конце войны он был сбит и погиб.
   В германской армии были уверены, что русские в плен не берут. Попадешь в плен – тебя расстреляют. Мы должны были изменить это убеждение, чтобы снизить боевую способность войск вермахта. Если человек знает, что его расстреляют, то он будет драться до последнего. А если он знает, что в плену останется жив, то будет сопротивляться менее яростно. Мы писали в наших листовках: «Вот, познакомься с жизнью пленных в лагере. Некто Франц Гольд, повар, на обед приготовил "айнтопф". По-немецки это горшок, где суп и второе вместе, что-то типа нашего жаркого. И еще, каждому – по 200 граммов хлеба. Такая листовка запоминалась. Франц Гольд – реальный немец, который был у нас в плену. Здоровый мужик, стал в ГДР заместителем министра госбезопасности и начальником охраны Политбюро и правительства ГДР, я его очень хорошо знал. Не буду говорить, что в плену было сладко. Плен есть плен: болезни, тяжелый труд и, конечно, недоедание. Я перевел немецкую книгу «О прошлом с любовью». Ее написал немецкий офицер, бывший в плену под Ленинградом. Он попал в плен в Польше, но сидел в лагерях в Сестрорецке, Лисьем Носу, Красном Селе, и даже в Ленинграде на одном заводе работал. Когда он вернулся в Германию, стал католическим священником. В 1990-е, когда у нас были пустые полки, создал фонд помощи Ленинграду. Он писал, что в тяжелое время плена увидел необыкновенную страну и необыкновенных людей. Ненависти по отношению к немцам он не чувствовал. Наверное, это так. К уже поверженному врагу массовой ненависти не было.
   С первых же дней оккупации гитлеровцы столкнулись с организованным сопротивлением в собственном тылу. Ленинградское управление НКВД уже в июне 1941-го предусмотрело самый мрачный вариант развития событий. Советская пропаганда еще обещала скорую победу над врагом. Но чекисты создавали диверсионно-разведывательные отряды, которые выводили в леса Ленинградской области. Первый отряд, набранный из студентов института физкультуры имени Лесгафта, ушел в леса под Лугу уже 27 июня. Спецотряды НКВД создавали в лесах партизанские базы. А с приходом немцев развернули борьбу в тылу врага.
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Пенкин Алексей
   Я работал на ремонте судов в Балтийском пароходстве и учился на вечернем отделении мореходки. В тот день, когда началась война, мы были в Мореходном училище на Васильевском острове. Нас поздравили с окончанием второго курса, раздали зачетные книжки и сказали, что учебу нам придется заканчивать уже после войны, а сейчас надо идти воевать. Я приехал домой. Жена говорит: «Тебя просили прийти в Балтийское пароходство, в политотдел».
   Я пришел. Мне сказали, что есть постановление о создании партизанских отрядов в помощь Советской армии. Проводится запись желающих защищать Родину. Все стали записываться. И я записался. Скомплектовали группу, все были с военной подготовкой. Многие закончили мореходную школу в 30-х годах. Нас из пароходства, как моряков дальнего плавания, на постоянную службу в армию и во флот не брали на основании Приказа № 45 Министерства обороны, могли призывать только на кратковременные сборы.

   С первых же дней оккупации гитлеровцы столкнулись с организованным сопротивлением в собственном тылу

...
   Нас стали готовить к разведывательно-диверсионной работе. Учили стрелять, водить мотоцикл, работать с радиостанцией и, главное, делать взрывчатку. Должны были прыгать с парашютом, но это почему-то не состоялось. А еще мы обязаны были рассказывать местному населению, что происходит в стране и на фронтах, то есть вести пропаганду.
   Нас разделили на тройки, выдали комбинезоны синеватого цвета, плащ-палатки полуавтоматы-винтовки. Они не особенно хорошие, чуть засорятся и уже не действуют. Гранаты выдали, но не лимонки, а такие трубчатые. Туда запал вставлялся, надо было ручку отвести и быстро бросить, иначе запал мог взорваться в руках.
   Вначале мы работали в Лужском и Кингисеппском районах. Шоссе минировали ночью, пока у немцев все движение прекращалось. Они предпочитали по ночам отдыхать. С рассветом шли танковые бригады или техника немецкая, и мы подрывали их. Один раз подорвали большую колонну.
   Потом узнали, что в деревню Старицы прибыл немецкий штаб. Его два человека охраняли. Наши опытные бойцы, Кондрашов и Мельник, сумели снять часовых, у них были бесшумные винтовки, и мы забросали бутылками с горючей смесью школу, где размещался штаб. Паника была невозможная, стрельба оттуда, шум, гам. После этого фашисты очень озверели.
   Однажды мы заминировали участок проселочной дороги фугасами. Отошли метров 100, смотрим: едут два мотоциклиста и сзади легковая машина. Решили остаться и посмотреть, получится что-нибудь или нет. Взрыв. Одного мотоциклиста я не видел, другого куда-то занесло, а у машины весь верх снесло. Надо было уходить, но мы решили посмотреть, кто вел машину. Подошли и видим: один человек убит, генерал какой-то, а рядом – что-то типа сундука без ручек. Вытащили его. Помню, кто-то из наших сказал: «Что они туда, кирпичи положили, что ли?» Другой: «А может, там взрывчатка?» Пытались открыть – не получилось. Решили в лагерь отнести и отдать командиру. Отдали и забыли про это. Потом уже как-то спросили, что там было. А командир говорит: «Чем меньше будете знать, тем крепче будете спать».
   Спали мы в лесу. Нарубим елок, сделаем шалашик. Но спать много не приходилось. Немножко отдохнем и передвигаемся дальше. У нас был мобильный отряд, все время в движении. Ботинки у всех разлетались, я даже пару дней ходил босиком. У крестьян никогда не просили, где-нибудь сами доставали. Мне подобрали два ботинка с одной ноги. Великоваты были немножко, оба левые, но ходил, а что делать? Питались ягодами, иногда в деревнях что-то давали. Спасали черника и брусника. Костер запрещено было разводить – слишком хороший ориентир.
   В сентябре поступил приказ, чтобы мы вернулись в Ленинград. Отряд переформировали, часть отправили в Балтийское пароходство, потому что специалистов-механиков и штурманов не хватало на флоте. Меня и Константинова Александра отправили туда электриками. Мы оказались на маленьком судне, которому присвоили номер 539. Из него сделали госпиталь. И на этом судне мы перевозили раненых из Ораниенбаума в Ленинградский порт, пока залив не сковало льдом.
   Второй раз нас забрасывали в начале 1942 года в район Волховского фронта. Везли нашу четверку на поезде, высадили в Малой Вишере. Там была потеряна связь с одной группой подпольщиков и надо было выяснить, в чем дело. Если отряд выдали, то постараться выяснить, кто выдал. Нам не удалось это выполнить, потому что по дороге мы попали под обстрел и были ранены. Рацию разбило, и нам пришлось вернуться.
   Диверсанты собирали и передавали информацию о немецких войсках, минировали коммуникации, громили базы и штабы. Однако уже осенью 1941-го диверсионные группы начали испытывать острую нехватку боеприпасов и амуниции. Кроме того, немцы предприняли жесткие карательные действия.
   Из донесения полиции безопасности 1 декабря 1941 года: «Были выслежены многочисленные партизанские группы, которые уничтожены собственными силами. Партизанское движение заметно поутихло».
   Немецкое военное командование на оккупированных территориях хотело иметь спокойный мирный тыл. Крестьянам пообещали землю, верующим открыли храмы. Квартирующие в деревнях германские солдаты не бесчинствовали, а налаживали человеческие отношения.
   Из донесения полиции безопасности: «Русскому гражданскому населению по сути все равно, под чьим оно господством – русских или немцев. Важнейшая забота – собственное пропитание».
...
   ВОСПОМИНАНИЯ:
   Маляров Игорь
   Я должен был в 1941 году идти в школу в Ленинграде. Меня на лето отправили к бабушке в деревню Апанасенки Невельского района, сейчас это Псковская область. Началась война. Отсюда уже невозможно было выехать. И таких, как я, было много. У меня дядя умер в блокаду, двоюродный брат. А я жил всю войну с дедушкой Кузьмой Васильевичем, бабушка умерла в 1942-м.
   Я помню, перед самой войной в деревне мужики проклинали колхоз, советскую власть и Сталина. Говорили: «Скорее бы война». Ожидали, что колхозов не станет или советской власти не станет.
   В 1941 году приехали в деревню за молоком военнопленные с немцем. Один немец с винтовкой и 7 человек пленных, причем не изможденные, их только что взяли. Они могли бы его скрутить, убить. Однако ничего такого не сделали. И кстати, этот немец сказал: «Гитлер – капут, Сталин – капут и войне – капут». Потому что он воевал с 1939 года, и война ему уже надоела.
   Самые точные карты были немецкие. На советских картах нашей деревни Апанасенки не было. А на немецких – даже колодец был обозначен. Вот так. У нас кругом болота. Сюда на телеге-то было тяжело приехать, а немцы на машинах только зимой могли добраться. Зимой 1942–1943-го они у нас квартировали. Расположились, зажгли плошки прямо в избе, свечи такие, штаны раскрыли и били вшей на огне, не обращали внимания ни на кого, а в доме бабы были. Говорят: немецкая культура, а немецкий солдат запросто мочился прямо при бабах. Когда они уезжали из деревни, они всем нашим курам головы свернули. У них свой был паек хороший, а наши куры – это дополнительно.
   У нас был колхоз имени Сталина, так немцы ничего не поменяли: присылали разнарядку на колхоз имени Сталина. Их название устраивало. Им было все равно. Они не с индивидуальных участков собирали, а с колхоза. И видимо, эти нормы устраивали крестьян, они сдавали в срок, никаких эксцессов не было. А когда говорят, что немцы дали землю – это ерунда. Сами крестьяне, как распались колхозы, по жребию всю землю делили.

   Маляров Игорь
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация