А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ленинградский фронт" (страница 15)


...
   Смирнов Юрий
   7 декабря сняли нашу 90-ю дивизию с Московской Славянки и перевели в Соцгородок, это рядом. Там мы тренировались, бегали, прыгали, готовились к форсированию Невы. Но мы не попали на прорыв блокады. Первыми прорывать было поручено 136-й стрелковой дивизии Симоняка, которая выглядела получше, не так измотана была, потому что дислоцировалась на полуострове Ханко. Она шла в первом эшелоне, вторым эшелоном – другие дивизии, а наша – третьим, на случай если чья-то атака захлебнется.
   Когда соединились Волховский и Ленинградский фронты, прорванный коридор оказался небольшим. А надо было, чтобы там проходил поезд, подвозил питание и боеприпасы. И нашу дивизию направили на расширение этой свободной полосы, чтобы немцы не могли обстреливать поезда, идущие в Ленинград и обратно. Там дивизия провоевала до июня. Бои тяжелые были. Немцы на Синявинских высотах находились, а наши – в болотах. Там ранило меня последний раз, и после выздоровления я уже с пехотой распрощался.

   Беляев Павел
   С июля 1942 года 61-я легкотанковая бригада, в которой я находился в качестве врача, готовилась к прорыву блокады Ленинграда. Но до этого, когда я еще был в 1-й Краснознаменной танковой дивизии, я участвовал в одной из неудачных попыток прорвать блокаду.
   Это происходило там же, где потом соединились войска Ленинградского и Волховского фронтов, в районе 8-й ГРЭС, у деревни Марьино. Ночь, очень холодно было, дали нам по 100 граммов водки и по кусочку сала, одели в белые маскировочные халаты и поставили задачу переправиться через Неву по льду и выбить немецкие войска из окопов передней линии укреплений. Когда мы подошли к Неве, немцы не стреляли, только освещали ракетами, было светло как днем. Но когда мы переправились на другую сторону реки и пробирались по единственной траншее к переднему краю немцев, они открыли ураганный огонь, и от нашего подразделения осталось очень мало людей, много было раненых. Атака не увенчалась успехом, мы возвратились обратно. Я был в таком шоковом состоянии, что не мог даже отвечать на вопросы. Я вспоминаю Михаила Ивановича Калинина, который говорил, что если человек хоть раз побывал в атаке, если ему 20 лет было, добавьте ему еще 10 лет, потому что он за время атаки столько пережил, что и за всю жизнь, может, не переживет. Это действительно так, я проверил на себе.

   Коршунов Александр
   45-я гвардейская стрелковая дивизия готовилась к наступлению через Неву, всего три батальона. Немцы облили свой берег водой, и он стал, как ледовая горка. Чтобы на нее забраться, мы делали деревянные лесенки, каждая весила килограммов 20 и 2 метра длиной. Мне выдали противотанковое оружие, потому что сообщили, что у немцев танки есть. Вскоре начался штурм, мы побежали с криком «ура» через Неву. Потом по этой лесенке забирались вместе с оружием. Я не смог, скатился вниз, и в это время рядом ударила мина, меня ранило в плечо. Штурм закончился ничем. Три батальона полностью погибли. Мне об этом ребята рассказывали в госпитале. Немцы тоже не дураки, у них разведка сильно работала, они отрезали дивизию с Невского пятачка, первую и вторую линии оставили и ушли далеко вперед. Когда мы дошли до их окопов, нас немцы стали колоть, рубить, в упор стрелять. Там сейчас памятник поставили всем, кто погиб. А в книгах об этом не писали, потому что наступление не было подготовлено, нас как мясо кидали, вот и не было результата.

   Муштаков Порфирий
   На Волховском фронте меня назначили начальником штаба дивизиона, потом я стал начальником разведывательного отделения штаба артиллерии 4-й армии. Очень мне памятна история с «Киришским подкопом». Это была строго секретная операция. Руководил ею главный инженер нашей дивизии Сорокин, до войны он был главным инженером метрополитена. Очень талантливый человек. Он со своими саперами из дивизии народного ополчения, которая по приказу Жукова 23 сентября 1941 года стала 44-й дивизией, сделал подкоп около 200 метров. И 30 тонн взрывчатки туда саперы перетаскали. В День Советской Армии, в феврале 1943 года, когда мы начали наступление, они ее подорвали. Я корректировал артиллерийский огонь, сидя на дереве, и все видел. Такой мощный был взрыв! Все на воздух взлетело. У немцев такой переполох начался, трудно вообразить…

   Щупляков Эриксон
   2 августа 1942 года мне исполнилось 17 лет, и в октябре меня уже призвали в армию в 14-й отдельный линейный запасной полк связи. У Витебского вокзала находился распределительный пункт. Меня спрашивают: «Любишь музыку?» Я говорю: «Очень люблю». – «Все, пойдешь в радисты».
   5 месяцев я учился в Ленинградской военной школе радиоспециалистов на Суворовском проспекте. Сдал на 1-й класс, самый большой. И меня отправили на фронт в 46-ю стрелковую дивизию[39], под Красный Бор. Служил в батальоне связи при штабе дивизии.
   За Павловском, по-моему, колонна наша шла по дороге, а километрах в четырех в сторону находилась деревня, нас – 54 человека лыжной роты – послали в разведку. Двое разведчиков подошли, посмотрели минные поля. В деревне немцы все мирно спали. Мы вошли в деревню, радиостанцию около дома развернули. Вдруг, где-то далеко начались выстрелы, автоматные очереди, гранаты пошли в ход. И сразу немцы стали выскакивать из домов, в одних подштанниках. Мороз, снег, не понимают, что случилось. Из дома, возле которого мы радиостанцию развернули, автоматная очередь раздалась, напарнику Барышникову Володе пятку отрезало, его ребята схватили сразу, увели. Бросили в дом гранату, пятерых немцев убили.
   Прошло, наверное, минут 30, немцы очухались. Оказывается, там их было 2 батальона. Нескольких захватили, начали отступать. Бежали километра полтора, а немцы уже начали не только стрелять из орудий, но и из минометов бить. Щербаков, старший лейтенант, приказал оставить все, что можно, и раненых вытаскивать. Несколько человек, которые поближе были, успели вытащить, а остальные так и остались. Потеряли мы 17 человек.

   Краснопеев Иннокентий
   Меня перевели на Волховский фронт, где я был парашютистом. У меня было 10 прыжков, имел значок «спортсмен-парашютист». Назначили меня врачом в парашютно-десантные роты. Наша рота стояла в Боровичах. Потом ее отправили в 327-ю дивизию. Там я служил старшим врачом полка, в январе 1943 года участвовал в прорыве блокады Ленинграда.
   В Ленинграде я бывал, но не часто. Мне приходилось иногда раненых отвозить в больницу Мечникова. Когда я сдавал раненых на носилках, то мне в лечебном учреждении обязаны были дать носилки взамен. Но они этого не делали, потому что коек не хватало. А в больнице Мечникова на заднем дворе лежала огромная куча носилок, которые они не отдавали. Так я на санитарной машине подъезжал на задний двор со здоровым маузером. А там охрана – старик с берданкой. Я ему говорю: «Ну-ка, дед, отворачивайся». Дед отвернется, а я нагружу машину носилками и привезу в медсанбат. А без носилок куда деваться? Вот так и промышляли.
   Часто вспоминаю бои за рощу Круглая, это уже 1943 год. Это самый сильный укрепленный пункт. И его, когда прорывали блокаду Ленинграда, взяла наша дивизия. Бои были очень тяжелые, много раненых и убитых. Как-то санитаров перебило всех, остался у меня один фельдшер и несколько девушек-сандружинниц.
   Возле этой рощи и меня 3 раза ранило. Первый раз в левое плечо, до немцев было всего 100–120 метров, не больше. Причем никакого прикрытия, только рота автоматчиков впереди. Я снял ремень, кобуру, а пистолет положил в карман полушубка. И это меня спасло в какой-то степени. Потому что из винтовки немцы в меня не стреляли. Они любили стрелять по широкому ремню или прямо в бляху. Им ведь было хорошо видно – расстояние небольшое. На второй день впереди меня мина разорвалась, когда я полз к раненому, и меня ранило в руку. А на третий день под лопатку ударило. Ранение тяжелое. Был открытый пневмоторакс – это, проще говоря, дырка в стенке легкого, воздух туда-сюда уходил. Дырка не закрыта, атмосфера сжимает легкое, дышать нечем. Меня перевязали, и я остался помогать, консультировал, как кого перевязывать. Потом пришел замполит дивизии и приказал меня отправить в тыл, в госпиталь.
   Санитары положили меня в лодочку-волокушу и поволокли по лесу, по глубокому снегу. Тяжело им было. По дороге повстречался трактор, и они к нему прицепили эту лодку-волокушу вместе со мной. Тут мне туго пришлось: легкое перебито, дышать нечем и еще плюс к этому выхлопные газы от трактора. Я потерял сознание. Они заметили и отцепили меня. Стоят вокруг и обсуждают, что же со мной делать. Они решили, что я умер. Один говорит: «Вывалим его здесь в снег, а сами вернемся на поле боя, может, живого вытащим, для чего нам мертвяка тащить?» А я все слышу, но у меня нет сил даже глаза открыть, дать им знать, что я живой. Но один санитар, я всю жизнь его буду помнить, Садр Иванович Семенов, говорит: «Вы что, ребята, это же наш начальник. Что же мы его родителям напишем, что бросили его под сосной?» И когда он это сказал, мне так легко стало, и я открыл глаза. Они увидели, что я живой, подхватили и доставили в госпиталь в Боровичи. Оттуда санитарным поездом отвезли в Киров. Там я лечился почти 8 месяцев. Только в августе 1943-го меня выписали. Дали отпуск, я разыскал своих родителей, перед войной они жили в Туле и были эвакуированы в Акмолинск. Повидался, потом разыскал свою будущую жену, она из Ленинграда эвакуировалась. Женился. Отпуск закончился, и меня направили под Москву в автомобильный полк, с ним я и закончил войну уже в Германии.

   Куприн Семен
   После прорыва блокады в январе 1943 года часть Синявинских высот осталась у немцев. Они там организовали наблюдательный и корректировочный пункт и вели огонь по нашим переправам в районе Шлиссельбурга, по которым шло снабжение Ленинграда. Командование несколько раз принимало меры для того, чтобы взять эти высоты. Но все атаки оканчивались неудачей, потому что пехотные части вели наступление с соседней высоты через овраг. А мы знали, как взять высоты, потому что хорошо понимали местность, видели все своими глазами. Мы решили взять высоту одним саперным батальоном, без пехотных частей, но нужна была поддержка с воздуха и силами артиллерии. Сначала эту инициативу не принимали всерьез. Леонид Говоров, когда командир батальона Иван Иванович Соломатин докладывал план взятия высоты, спросил: «А это у вас не авантюра, серьезно разработанная операция?» Соломатин ответил, что это серьезная операция, все предусмотрено. Тогда Говоров разрешил готовиться к штурму.
   Для подготовки в Колтушах была выбрана примерно такая же высота. На ней построили оборонительные сооружения, которые были на Синявинской. Оборудовали такими же траншеями, точно такие же укрепления сделали.
   Задача состояла в том, чтобы батальон из 240 человек и рота минеров без шума добрались до высоты и внезапно атаковали немцев, без артиллерийской подготовки. Началась тренировка. Командование батальона садилось на высоту, а мы с 400 метров пытались переползти, не обнаружив себя. Как только что-то стукнуло-брякнуло, так отбой, поднимали всех, и тренировка начиналась снова. В этот период возникло очень много вопросов, которые нужно было решить до наступления. В частности, когда стали наступать ночью, гимнастерки у солдат побелели, и они в темноте были видны. Решили часть гимнастерок заменить. Во-вторых, каска на голове блестела. Стали наклеивать сухую траву на каски. Третий вопрос: как не ошибиться, свой идет или немец? Для того, чтобы различать своих, на шею каждому солдату сделали белые бантики из марли. Далее: чем воевать в траншее, когда дойдет до рукопашной? Штыками? Не развернуться, в траншее очень тесно. Много перебрали вариантов, и, наконец, решили взять саперные лопатки. Их затачивали с трех сторон, и такое оружие не выдерживала ни одна каска.
   Тренировались практически всю неделю. Говоров сказал, что сам приедет и посмотрит, как мы подготовились к штурму. Приехал. Продемонстрировали – все прошло хорошо. Через пару дней нам разрешили провести операцию по захвату Чертовой высоты. Весь батальон передислоцировался на ближайшие подступы. Оборона наша проходила по топким болотам, там раньше были торфяные выработки квадратами, между которыми оставались небольшие проходы. Вот по ним решили ползти, сосредотачивая войска под горой. Для начала штурма командир должен был дать три зеленых ракеты.
   Все шло хорошо, только одна рота где-то задержалась. Вдруг немцы открыли огонь, стали бросать гранаты. Но начало штурма произошло чуть раньше, все три роты поднялись и захватили высоту.
   Передо мной стояла задача захватить вторую траншею. При штурме высоты потерь почти не было. Несколько человек было ранено и все. Немцы выскакивали из землянок в нижнем белье. Даже в таких трудных условиях они отдыхали комфортно. Высоту они укрепили очень сильно. Подбрустверные ниши были сделаны такими, что ни артиллерия, ни авиация их не могла достать. Но все-таки мы выгнали немцев оттуда. Взвод занял вторую траншею, приготовился к отражению атаки.
   Весь штурм прошел всего за 12 минут. Но беды начались после того, как немцы опомнились и организовали контрнаступление. Атака за атакой. Очень большие трудности мы испытывали из-за доставки боеприпасов. Хорошо, что на высоте остались немецкие. Многие забрали у немцев автоматы и патроны к ним, гранаты с длинной ручкой.
   Я был ранен на этой высоте, ушел из траншеи и расположился в воронке от снаряда. Ко мне привели пленного немца. Он очень хорошо говорил по-русски, и я его попросил рассказать о себе. Отец у него социал-демократ, брат – ярый фашист. Про себя он не сказал, кем был.
   Бойцам было не до нас, они отбивали контратаки, и я тогда решил: «Ты неси-ка меня до медпункта полка». Так и сделали. Я забрался к немцу на спину, вытащил пистолет, загнал патрон в патронник, снял с предохранителя, и так добрался до пункта медицинской помощи, а пленного сдал пехоте. Но на этом наше свидание не окончилось. Меня погрузили на санитарную машину и направили в тыл, на Большую землю. Я сказал водителю, что хочу в Ленинград. Он остановился, я вылез и сел на обочине в ожидании попутной машины. В это время вели пленных немцев, и в их числе шел мой знакомый. Он узнал меня, помахал рукой. Улыбается. Довольный, наверное, что для него война уже окончилась. А меня вскоре привезли в Ленинград, в госпиталь на площади Восстания. Я пробыл там на лечении больше месяца.

   Непоклонов Константин
   Уже в марте нас направили под Красный Бор – расширять коридор между Ленинградом и Большой землей. А в июле 1943 года мы стали наступать на Синявинские высоты. Меня назначили командиром стрелковой роты 134-го полка 45-й гвардейской дивизии. Мы уже взяли Синявинские высоты, и меня опять пулей ранило; в левый бок вошла, в правый вышла, отбила дужку позвонка. Саша Малиновский с ребятами меня вытащил и переправил через Неву в госпиталь, в Морозовку. Когда поправился, меня направили охранять склады боеприпасов Ленинградского фронта в Шувалово. Там я встретился со своей будущей супругой. Война уже заканчивалась, 1944 год. Думаю, надо жизнь устраивать. Понравилась она и характером своим, и деловыми качествами, и фигура неплохая была, и я ей сделал предложение. Мы из Шувалова поехали на трамвае на Невский, там зарегистрировались. С 18 июля 1944 года проживаем вместе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация