А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Операция «C-L»" (страница 1)

   Эдуард Фикер
   Операция «C–L»

   Часть первая

   1

   Я вам уже рассказывал о Золотой четверке.[1]
   Операция «C–L» произошла раньше, и потому о ней следовало бы рассказать вначале. Но в силу определенных причин – надеюсь, впоследствии вы сами поймете каких – мне долго не хотелось браться за этот рассказ.
   Что же, собственно, произошло? В начале первой мировой войны – вот как далеко уходят корни операции «C–L» – некий рядовой запаса австро-венгерской армии, будучи членом религиозной секты, отказался защищать с оружием в руках интересы двух императоров. За что и был казнен на Венском плацу. Солдат этот погиб, изрешеченный десятком, а то и больше пуль, но его последний завет дошел до нас. «Нет большего преступления, чем война, и я не желаю в этом участвовать» – так сказал он перед смертью. Бедняга наверняка верил, что его предсмертные слова будут услышаны во всех концах света. Но, к сожалению, он ошибся, приписывая им столь великую и всесокрушающую силу.
   Сегодня, не будь операции «C–L», имя этого солдата осталось бы безвестным. Истинный смысл его завета, что нет большего преступления, чем война, еще только начал проникать в сознание людей, по-прежнему сражающихся Друг против друга, по осиротевший сын казненного солдата воспринял завет отца буквально и даже сделал его своим жизненным принципом. Впоследствии он подкрепил это рассуждениями, что вряд ли настанет время, когда он сможет думать и поступать как заблагорассудится, и что ему суждены лишь тайные действия. Сын был человеком исключительно одаренным, но отцовская судьба убила в нем всякую веру в земную справедливость. Его блестящий ум привел лишь к тому, что он, пренебрегая реальностью, пытался создать свои собственные законы. Уверовав, что нет большего преступления, чем война, и следуя лишь холодному рассудку и своей чудовищной логике, он истолковал эти слова таким образом, что любое преступление, совершенное отдельной личностью в человеческом обществе, в миллион раз безобиднее войны. И эта мера сравнения казалась ему незыблемой, как пирамида. Ведь с тех пор, как появилось человеческое общество, войны неотделимы от его истории и с каждым разом становятся все ожесточеннее. Они уже не просто щекочут земной шар, а рвут его на части и когда-нибудь взорвут совсем. Так возникла эта безысходная драма талантливого человека, который во тьме своего одиночества создал свой собственный мир, забыв, что в подобных обстоятельствах гениальность может легко обернуться безумием.
   Такова внутренняя подоплека дела. По правде говоря, о ней нужно было бы рассказать в конце, ведь вначале я даже не предполагал, что она существует. Вначале операция «C–L» походила на самое заурядное дело, которое расследует уголовный розыск и органы безопасности. В соответствии с этим и складывался тон моего повествования. Но в этом деле, оказавшемся столь необычным, замешан еще один человек, обладающий такой же неумолимой логикой, как и тот, чья грозная тень рассеялась у нас на глазах, как только мы ее осветили. И эти два оригинальных мышления столкнулись друг с другом в ожесточенной схватке, о которой мне никогда не забыть.
   Следствие было сложным и выявило поразительные, порой невероятные факты. И вот я теперь роюсь в архивах, чтобы рассказать об этом случае во всех деталях и подробностях. Разыскиваю в груде документов протокол допроса, с которого бы следовало начать.
   Вот он. Я беру его, сажусь к окну. Архивариус работает за своим столом и не мешает мне. Правда, его слегка удивило, когда я принялся что-то разыскивать в этих тихих, запорошенных бумажной пылью комнатах.
   Ну вот я и готов начать свой рассказ. Передо мной блокнот, карандаш и документы. Перечитав протокол, вижу, что не следует его цитировать в первоначальном виде. На нем стоит дата – 6 ноября 1951 года. И в нем содержатся показания, можно сказать, коронного свидетеля. Правда, допросили его почти с пятимесячным опозданием, потому что в связи с операцией «C–L» он тяжело пострадал.
   Но если быть точным, нельзя забывать, что именно главный свидетель, Ярослав Ленк, присутствовал в самом начале нашего дела. Хотя некоторые факты, рассказанные им, по прошествии пяти месяцев приобрели другое освещение и в то же время, напротив, им не были раскрыты некоторые обстоятельства, необходимые для того, чтобы в моем повествовании не было неприятных пауз. Итак:
   Ярослав Ленк, 27 лет, сотрудник Государственной безопасности в чине старшего лейтенанта, выполняющий специальные задания, не женатый (что для нас имеет значение), проживающий в Праге XII, но в данный момент (в ноябре 1951 года) находящийся в больнице, рассказывает следующее:
...
   «27 июня 1951 года в восемь часов утра я получил приказ ровно в полдень явиться в полной форме в Национальный банк. Мне не сообщили конкретно о моем задании, и я не был до этого знаком с Франтишеком Будинским, одним из директоров Национального банка.
   В кабинете товарища Будинского меня представили трем лицам, ожидавшим моего прихода. Один из них, сержант Врана, оказался сотрудником Государственной безопасности. Он поступал в мое распоряжение. Двое других были банковские служащие лет сорока пяти, солидные, подчеркнуто вежливые люди. Их фамилии Шрамек и Войтирж. Мне показалось, что они сознают всю важность задачи и что выбор пал на них как на людей исключительно надежных и толковых… Согласно приказу, я проверил документы и полномочия Враны, Шрамека и Войтиржа, осмотрел оружие Враны и оба пистолета, которыми были вооружены Шрамек и Войтирж, и как руководитель группы нашел все в полном порядке.
   Затем товарищ Будинский привел всю нашу четверку в подвальное помещение банка, где находились сейфы.
   Здесь уже меня познакомили с моим заданием: обеспечить безопасность перевозки в Братиславу двадцати миллионов крон в тысячекронных купюрах. Эти недавно отпечатанные банкноты должны были постепенно заменить в хождении старые деньги.
   Банковские служащие открыли стальную дверь сейфа, где лежали аккуратные пачки тысячекронных купюр.
   Деньги, отправляемые в Братиславу, хранились отдельно в двухстах пачках. Начальник отдела брал пачки по одной и передавал Будинскому. На обертке каждой пачки была печать с тремя грифами. Будинский осматривал пачку за пачкой, тщательно проверял, не повреждена ли обертка. Делал он это очень внимательно, с большой добросовестностью и передавал пачки Шрамеку. Шрамек действовал еще придирчивее, словно не доверяя контролю Будинского. Так же вел себя и Войтирж, который в свою очередь словно не верил Шрамеку. Брал пачки и укладывал на стол, куда тем временем поставили деревянный ящик с двумя замками. Ящик был не менее метра в длину, сантиметров сорок в высоту и полметра в ширину.
   Наконец оба служащих закрыли сейф, каждый собственным ключом, и подошли к столу. И снова пересчитали пачки с купюрами. Затем Войтирж еще раз пересчитал пачки и деньги в них под внимательными взорами остальных. Шрамек выравнивал каждую пересчитанную пачку, складывал деньги в ящик, тоже под контролем нескольких пар глаз. Все деньги, уложенные в ящик, пересчитали еще раз и наконец ящик закрыли. Оба замка щелкнули одновременно. Ключики поделили между собой Войтирж и Шрамек. Хотя я присутствовал при подобной процедуре впервые, мне казалось, что все делается как положено.
   Войтирж и Шрамек хранили неприступное молчание. Казалось, миллионы крон, проходившие в течение многих лет через их руки, приучили их свысока и презрительно смотреть на мир, где по-прежнему царят деньги. Я про себя назвал их ходячей добродетелью».
   С Ярославом Ленком я, правда, беседовал уже значительно позже. Прошло немало времени, прежде чем мы допросили его впервые и он смог более четко и подробно рассказать о своих впечатлениях и наблюдениях: некоторые из этих наблюдений впоследствии помогли разобраться в происшедшем, и я сейчас начну прямо с них.
...
   «Ящик с деньгами обвязывается крест-накрест, – показывал Ярослав Ленк. – Веревка специально пломбируется. Сделал это Будинский. Как только он кончил, ящик с деньгами стал уже нашей заботой. Этот ящичек с двадцатью миллионами был на вид совсем невелик.
   Банковский служащий нес его с легкостью. Врана и я вышли во двор. Ящик погрузили в большой автомобиль. Мы с Враной сели по обе стороны ящика, лежавшего на сиденье. Подошли Войтирж и Шрамек в сопровождении двух банковских служащих и заняли откидные сиденья перед нами. Служащие простились с нами быстро, но сердечно. Шофер, превосходно знавший свои обязанности, включил мотор. Мы ехали в шестицилиндровом закрытом «мерседесе», ничем не примечательном с виду.
   Я и Врана прихватили с собой по две плитки шоколада, несколько бутербродов, колбасу и по термосу с чаем.
   Шрамек и Войтирж держали в руках портфели с едой и большие термосы.
   Ехать нам предстояло скорым поездом почти без остановок. Мы с Враной должны были не выпускать ящик из своего поля зрения. Войтиржу и Шрамеку разрешалось на остановках выходить. Наконец «мерседес» привез нас на станцию. Шофер, показав пропуск, въехал прямо на перрон, где стоял одинокий почтовый вагон. Из него вышел железнодорожный служащий. Войтирж и Шрамек обменялись с ним какими-то документами, и железнодорожник ушел, предоставив вагон в наше распоряжение.
   Ящик внес в вагон Врана. Сам я внимательно осмотрел весь вагон, состоявший из трех отделений. Двери с двух сторон вели в узкое среднее купе. Левое отделение вагона напоминало багажное помещение. Правое выглядело более благоустроенно. Здесь были деревянные скамьи, место для багажа и по два окна справа и слева.
   Я выбрал для нас правое купе. Врана положил ящик в угол и сел рядом на откидное сиденье. Потом я пригласил войти Войтиржа тт Шрамека. Оба вошли почему-то не слишком охотно. Но вели себя ровно и спокойно и внешне оставались подчеркнуто любезны. Они заняли по собственной инициативе два места, друг против друга. Откидной столик оказался между ними, и они сразу разложили на нем все свои припасы, вытащив из портфеля бутерброды, колбасу и две бутылки минеральной воды. Мы с Враной Для них словно и не существовали.
   Правда, мы им не навязывались Врана спокойно сидел, а я закрывал двери с левов стороны на гона и вход посредине. Раздвижная перегородка вагона была снабжена крепкими запорами с замками. Все окна забраны железными решетками. Вагон был устаревшего типа.
   Я утверждаю, что наше размещение полностью зависело от меня и на мой выбор ничто не влияло.
   Шрамек насмешливо спросил меня, нельзя ли опустить окно. Я не возражал: в вагоне было душно, хотя он и стоял в тени складского помещения. Оба банковских служащих были в пиджаках и жилетах, но они так и не сняли их.
   Выбрав место, я спокойно слушал, как беседуют друг с другом Войтирж и Шрамек. Они в один голос ругали этот древний способ транспортировки. Подобный разговор они заводили уже не впервые, оживленно обсуждая более современные способы, скажем самолет.
   Курить в вагоне не разрешалось. Шрамек хотел было нарушить этот запрет, но я напомнил ему, что он может курить на платформе. Вместе с ним вышел и Войтирж.
   Вернувшись в вагон, они стали более молчаливы. И сидели с высокомерным видом. Минут через десять наш вагон прицепили к локомотиву и тот подвез его к составу из двенадцати пассажирских вагонов, стоявшему на станции. Наш вагон шел первым за локомотивом.
   Я открыл дверь. Из вагона, следовавшего за нами, вышли два работника службы безопасности, которых я знал. Они представились мне как сопровождающая нас охрана. Потом они вернулись обратно в пассажирский вагон».
   Примечание: На подробном плане почтового вагона Ярослав Ленк нарисовал размещение всех людей, сопровождавших деньги, и положение ящика в критический момент. Давать этот план здесь считаю излишним.
...
   «Я повторяю вновь, – продолжает Ярослав Ленк свой рассказ, – что никаких нарушений не заметил. Мы стояли еще примерно четверть часа.
   Наконец поезд тронулся. Я взглянул на часы. Было четырнадцать часов двадцать семь минут.
   Мне пришлось включить в вагоне свет, впереди нас ожидало несколько небольших тоннелей. При этом я заметил, что принятые мною меры вызвали на строгих лицах банковских служащих усмешку. Они были уверены, что вдвоем, без нас, спокойно, как обычные пассажиры перевезли бы деньги в обычном чемодане».
   Пожалуй, сейчас поверишь, что такая не бросающаяся в глаза перевозка может оказаться безопаснее.
   Ярослав Ленк продолжает дальше:
...
   «На остановке поезд стоял почти час. Шрамек и Войтирж снова вышли покурить. Эти двое, такие пунктуальные и аккуратные, когда касалось денег, оставили в полном беспорядке обертки от копченостей, пакетики с сахаром и свои портфели. Вернувшись в вагон, они выложили из портфелей все, включая большие термосы, что-то усиленно разыскивая. При этом раздраженно упрекали друг друга в забывчивости. Наконец они нашли то, что искали, – колоду карт. И начали играть. С мещанской алчностью они выигрывали друг у друга мелочь, что казалось ужасно смешным – ведь эти люди имели дело с миллионами, – и с прежним высокомерием поглядывали на нас. На следующей станции они не вышли, но вскоре заспорили из-за какого-то пустяка. Увидев мою улыбку, они тоже улыбнулись, впервые с тех пор, как я их увидел. Смешной, мелочный спор из-за кроны или двух сорвал с них маску хранителей миллионов, и вся напыщенность профессиональной добродетели слетела с них в один миг. Войтирж дружески предложил мне стаканчик черного кофе из своего большого термоса. Но я только что выпил чаю и поэтому вежливо отказался. Зато Врана принял кофе с благодарностью, так и не поняв, почему я отказался. Они завели с ним долгий разговор о способах варки кофе. Я же подошел к окну с левой стороны вагона и стал смотреть на проносившийся мимо пейзаж. Врана продолжал слушать, как Войтирж рассказывал какую-то довольно скучную, но, по его мнению, забавную историю, героями которой были заядлые любители кофе. Мне эта история казалась надуманной. Я старался не прислушиваться к его болтовне.
   Войтирж все еще рассказывал свою историю, когда я решил отойти от окна и снова сесть на свое место.
   Но сделать этого я уже не успел, потому что в тот самый миг…»
   Да, не успел. На 297-м километре почтовый вагон взлетел на воздух. Страшной силы взрыв разметал его в Щепы. Ярослав Ленк рассказывает об этом так:
...
   «В ту минуту, когда я поворачивался от окна, сверкнул ослепительно-белый свет и одновременно что-то оглушительно рвануло, загудело, удар сопровождался странным звоном, и свет превратился в огненные круги. Что было со мной потом, не знаю. Очнулся я уже в больнице, но ненадолго. Потом снова впал в беспамятство, еще более глубокое и длительное. Как я узнал впоследствии, лечащие врачи считали это временное возвращение сознания и прояснение в мыслях зловещим признаком скорой смерти. Частично это временное возвращение сознания приписывали действию инъекций. Боли я не чувствовал, только онемели конечности и странно жгло в мозгу. Я понимал, что меня старательно оберегают от всяких волнений, но меня выводил из себя какой-то провал в памяти, который мне хотелось во что бы то ни стало восстановить. Наконец это поняли и сказали, что я выкарабкался чудом, что в почтовом вагоне произошел таинственный взрыв, жертвой которого стали все три моих спутника.
   О причинах, происхождении и цели взрыва ничего сказать не могу. Мне кажется, что источник взрыва находился внутри вагона.
   Ярослав Ленк
   С подлинным верно»,
   6. XI.1951 г.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация