А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кавказская Атлантида. 300 лет войны" (страница 34)

   Но в конце этого рассуждения Венюков сообщает нечто, чрезвычайно важное для нашего сюжета.

...
   «Должно однако заметить, что граф Евдокимов, который был непосредственным исполнителем официального “проэкта заселения западного Кавказа”, не слишком заботился об участи горцев, выселявшихся на Прикубанскую низменность. Его твердым убеждением было, что самое лучшее последствие многолетней, дорого стоившей для России войны, есть изгнание всех горцев за море, поэтому на оставшихся за Кубанью, хотя бы и в качестве мирных подданных, он смотрел лишь как на неизбежное зло и делал что мог, чтобы уменьшить их число и стеснить для них удобства жизни»[145].

   Генерал Евдокимов, от которого во многом зависела стратегия русских властей по отношению к переселенцам, был человеком уникальным даже для кавказского офицерства. Сын прапорщика, выслужившегося из солдат (родился Евдокимов, когда отец его был еще фейерверкером – нижним чином в кавказской артиллерии, уже прослужившим 20 лет), вырос в маленьких кавказских гарнизонах, не получил, фактически, никакого образования, выслужил первый офицерский чин отчаянной храбростью и незаурядной тактической сметливостью. Был дважды смертельно ранен. В бою с мюридами первого имама Кази-Муллы пуля навылет пробила ему голову, угодив под левый глаз, – он выжил и получил у горцев прозвище «трехглазый». В 1841 году, уже будучи майором, Евдокимов был назначен приставом большого горского общества – Койсубулинского и в этом качестве получил удар кинжалом в спину от фанатика. Он должен был умереть, но его выходил местный хаким – мусульманский лекарь. Вершиной карьеры Евдокимова был окончательный разгром и пленение Шамиля, а затем и покорение Западного Кавказа. Начинавший полуграмотным прапорщиком, Николай Иванович Евдокимов закончил войну генерал-адъютантом, генералом от инфантерии, графом и кавалером высочайшей награды – Георгия 2-й степени. Его лозунгом в последний период войны было:

...
   «Первая филантропия – своим; горцам же я считаю вправе предоставить лишь то, что останется на их долю после удовлетворения последнего из русских интересов».

   Человек такого жизненного воспитания и такой судьбы должен был безгранично верить в свою правоту и предназначение. Соответственно с этой верой генерал Евдокимов и действовал.
   11 марта он ответил на предписание Козловского от 17 февраля обширным рапортом, в котором изложил свой план переселения горцев в соответствии с новой идеей – окружения мест сосредоточения горского населения русскими укреплениями и станицами. Это вполне соответствовало тому принципу, который обнаружил в его деятельности уже на Западном Кавказе Венюков. Интенсивная переписка продолжалась до июля, и наконец 10 июля Евдокимов направил по начальству обширную подробную «Записку о наделении землей мирных жителей Чечни», которая сконцентрировала его идеи по этому предмету…
   Крупный знаток Кавказа и его истории А. П. Берже в исследовании «Выселение горцев с Кавказа» писал в начале 1880-х годов:

...
   «В течение 20-ти лет ни один из чеченских аулов не был уверен в том, что он останется на месте до следующего дня; то наши колонны истребляли их, то Шамиль переселял на другие места по мере наших движений. Благодаря необычайному плодородию почвы, народ не погиб от голода, но потерял всякое понятие об удобствах жизни, перестал дорожить своим домом и даже своим семейством»[146].

   Историк, естественно, не мог предположить, что постоянные переселения, которым подвергались чеченцы в середине XIX века, по жестокости и истребительности не шли ни в какое сравнение с тем, что ожидало их в столетии следующем. (Хотя один ситуационный аналог имеется – значительную часть из многих тысяч эмигрировавших в Турцию чеченцев турки отправили на жительство в Месопотамию, где большинство из них вымерло от тяжелого, непривычного климата.)
   Наблюдая ретроспективно тот энергичный пасьянс, который раскладывали на Кавказе генералы, тасуя племена и разбрасывая их по огромному пространству в соответствии с возникавшими идеями, следуя меняющейся оперативной обстановке, не задумываясь над воздействием, которое производит это холодное насилие на сознание горцев, трудно отрешиться от простой мысли о злорадном торжестве причинно-следственных связей в истории…

   РЕФОРМАТОР И КАВКАЗ


   Исследователи русской истории, по странной особенности подхода и избирательного направления взгляда на материал, удивительно мало обращали внимания на то принципиальное обстоятельство, что судьбы чрезвычайно многих государственных и военных деятелей, игравших существенную роль в жизни страны, непосредственно связаны были с Кавказом, с Кавказской войной.
   Опыт, полученный на Кавказе, несомненно влиял на их политические и административные представления. Достаточно вспомнить графа Лорис-Меликова, всю свою военную жизнь прослужившего на Кавказе – более тридцати лет – и ставшего на исходе царствования Александра II надеждой либерал-реформаторов, отстоявшего идею конституционных реформ, чьи замыслы сорвало убийство императора…
   Вышедшие за последние три года два тома «Воспоминаний» другого крупнейшего либерала-реформатора, военного министра Александра II – Дмитрия Алексеевича Милютина еще раз заставляют задуматься о парадоксальной роли Кавказа в политической судьбе России.
   Воспоминания Милютина, несмотря на то, что им присущ некоторый неизбежный в этом жанре субъективизм, представляют уникальное явление в обширном собрании мемуаров русских государственных деятелей такого ранга – начиная от Екатерины II и кончая С. Ю. Витте. В мемуарах Милютина нет установки на самооправдание, коррекции задним числом собственной биографии и истории вообще. Имеющие, безусловно, и дидактический смысл, о чем у нас еще будет речь, – они ориентированы, главным образом, на фиксацию многообразного исторического опыта, как российского, так и европейского.
   Особенность мемуаров Милютина обусловлена, разумеется, особостью его личности и исторической судьбы.
   Дмитрий Алексеевич Милютин, крупнейший после Петра I реформатор русской армии, родился через год после окончания наполеоновских войн и умер за два года до Первой мировой войны. Его девяностошестилетнюю жизнь обрамляют равновеликие по масштабу, значению и последствиям батальные катаклизмы.
   Милютин родился в июне 1816 года – через год после окончательного завершения наполеоновской эпопеи, в то самое время, когда генерал Ермолов, получивший командование Кавказским отдельным корпусом, делал последние приготовления к отбытию по месту новой службы. Начинался активный период Кавказской войны, в которой Милютину предстояло сыграть не последнюю роль и которая решительным образом повлияла на его военные представления.
   Милютин умер в январе 1912 года, не дожив несколько месяцев до начала Балканских войн, когда на пространстве, которое в свое время было предметом особого внимания военного министра и стратега Милютина, началась война всех против всех. Это был парадоксальный результат победы России над Турцией в 1878 году, победы, освободившей балканские государства. Милютин был в известном смысле отцом этой победы, ибо ее одержала реформированная им новая русская армия.
   Не менее парадоксальным явилось и то обстоятельство, что крушение Оттоманской империи и выход балканских государств в самостоятельное международное существование стали одной из причин мировой войны… '
   Мировидение человека, вся жизнь которого оказалась непосредственно и опосредованно связана с военной – и не только военной – судьбой России и Европы, человека, которого формировала европейская военная история и который, в свою очередь, существенно влиял на нее, – это мировидение драгоценно для всех, кто хочет понять не абстрактную, но человеческую суть процессов, длящихся и по сей день.
   Один из великих уроков деятельности Милютина укладывается в элементарную формулу, им выведенную:

...
   «Отдаленные результаты вполне рационального в конкретный исторический момент решительного вмешательства в ход событий оказываются бесконечно далекими от желаемых».

   Это относится и к Кавказской, и к русско-турецкой войне, и к завоеванию Средней Азии, то есть ко всем вторжениям в историческую ткань, в которых принимал активное участие замечательный государственный и военный мыслитель и практик Дмитрий Алексеевич Милютин.
   Молодой Милютин, талантливый и честолюбивый отпрыск обнищавшего семейства, иногда буквально сидевшего без гроша, оказался в положении, характерном для многих представителей дворянской молодежи двух предшествующих поколений, которых подобный поворот судьбы привел к мысли о роковой несправедливости существующего порядка и которые стали средой, пославшей на политическую арену наиболее радикальных «действователей» декабристских обществ – Каховского, Щепина-Ростовского, «соединенных славян»… К близкому слою принадлежали братья Бестужевы.
   Во вступительной статье к первому тому Л. Г. Захарова приводит письмо победителя Шамиля – Барятинского, чьим сподвижником был Милютин, Александру II с интереснейшей характеристикой Милютина. Там, в частности, говорится: «Он враждебно относится ко всему аристократическому и в особенности ко всему титулованному». Враждебность Милютина, человека с выраженным сословным сознанием, была, естественно, не разночинно-демократического характера. Это было наследие декабристского и продекабристского дворянства, вытесняемого из политической и экономической жизни. Этот антагонизм, предельно четко обозначенный Пушкиным в его известном разговоре с великим князем Михаилом Павловичем, был одной из пружин декабристского движения.
   Познавший унизительную участь бедствующего гвардейского офицера, вынужденного зарабатывать напряженным литературным трудом, с горечью наблюдавший за драмой своего отца, достойного, честного, благородного человека, самоотверженно боровшегося с нищетой и десятки лет положившего на бесконечную имущественную тяжбу (вспоминается и «Дубровский», и пьесы Сухово-Кобылина), Дмитрий Милютин сформировался, однако, в 1830-е годы, когда дворянский радикализм уже изжил себя (а до разночинного было далеко) и все надежды мыслящих людей возлагались на благие намерения императора Николая, создававшего один за другим секретные комитеты для обсуждения крестьянского вопроса.
   Все вышесказанное дает основания для вполне определенного вывода: реформаторский прорыв военного министра Милютина и успехи группировки, к которой он принадлежал, были историческим реваншем дворянского авангарда первой четверти века, декабристской и продекабристской формации. Недаром одним из главных деятелей крестьянской реформы, без которой было невозможно все остальное, оказался Яков Иванович Ростовцев, автор романтических сочинений, полноправный член Северного тайного общества, втянутый накануне мятежа в двусмысленную и головоломную политическую игру, получивший клеймо предателя и своим рвением в период реформ старавшийся не только смыть это клеймо, но и реализовать идеалы юности, как собственные, так и своих наставников Оболенского и Рылеева.
   Во вступительной статье к первому тому[147] Л. Г. Захарова выразительно демонстрирует парадоксальную двойственность политической позиции Милютина:

...
   «Либерализм и просвещенность его взглядов как-то органично уживались с крайней жесткостью и даже нетерпимостью в реализации имперской политики самодержавия в пору либеральных реформ Александра II».

   И повторяет во вступлении к тому «Воспоминаний» 1860—1862 гг.[148]:

...
   «Либеральные взгляды Милютина на широкие радикальные преобразования уживались с очень жесткой позицией в вопросах имперской политики. И это касалось не только имеющихся владений, но и присоединения и завоевания новых. Милютин был среди тех, кто не только выступал за активную и энергичную политику самодержавия на Кавказе, но и лично принимал участие в ее реализации силой оружия».

   Все это совершенно справедливо и, по сути дела, не содержит никаких принципиальных противоречий. Если мы вспомним взгляды декабристских идеологов, касающиеся имперских проблем, – не только свирепого государственника Пестеля, в «Русской правде» предлагавшего фактически уничтожить коренное население Кавказа как злую помеху прогрессу и цивилизации и заселить Кавказ выходцами из России, но и куда более терпимого Александра Бестужева, горько сетовавшего в письме с того же Кавказа в 1831 году, что он не имеет возможности участвовать в подавлении польского мятежа, то убедимся, что ни революционно-республиканские, ни либерально-конституционные взгляды русских дворян первой трети XIX века не мешали им быть убежденными сторонниками имперской идеи как идеи патриотической и цивилизаторской. Полонофильство Вяземского и Лунина представляется достаточной редкостью.
   Милютин вошел в историю как реорганизатор русской армии, сломавший устаревшую и неэффективную рекрутскую систему и создавший армию европейского образца. Но именно этот слой его деятельности в своей содержательной части сегодня наименее актуален. Здесь важны не технология и содержание военной реформы, но само понимание ее необходимости и решительность ее осуществления. По сути же дела гораздо актуальнее другие сюжеты.
   Во вступительных статьях к двум вышедшим томам «Воспоминаний» Л. Г. Захарова постоянно возвращается к кавказской проблематике. И дело не только в том, что в жизни Милютина Кавказ сыграл одну из определяющих ролей, но и в неизбежной – не аллюзионной, но совершенно реальной связи деятельности Милютина и его сподвижников на южной окраине империи с российско-кавказской драмой наших дней.
   28 августа 1859 года начальник Главного Штаба Кавказского корпуса генерал-адъютант Милютин стоял рядом с фельдмаршалом Барятинским, когда тот принимал капитуляцию Шамиля. Л. Г. Захарова приводит слова Барятинского Милютину:

...
   «Я вообразил себе, как со временем, лет через 50, через 100, будет представляться то, что произошло сегодня: какой это богатый сюжет для исторического романа, для драмы, даже для оперы».

   И автор статьи комментирует эти мечтания:

...
   «Наместник Кавказа явно чувствовал себя вместе со своим начальником Главного Штаба – Милютиным на исторической сцене в героической роли, но никак не предвидел трагических событий нашего времени».

   Весьма симптоматично и требует анализа то обстоятельство, что русская литература фактически не удостоила своим вниманием этот и подобные ему героические кавказские сюжеты – ни сколько-нибудь заметных романов, ни драм, ни тем более опер. «Хаджи-Мурат» – совсем о другом… Осмыслением успехов Барятинского занимались исключительно военные публицисты – генерал Р. Фадеев, полковник Д. Романовский, в другом лагере – Добролюбов.
   Есть основания считать, что Милютин не столь романтично оценивал ситуацию. Если выделить принципиальные фрагменты текста мемуаров, относящиеся к кавказской проблематике, то становится очевидной жесткая трезвость взгляда автора, существенно отличающая его от большинства мемуаристов – участников Кавказской войны.
   Уже в 1839 году двадцатитрехлетний офицер Гвардейского Генерального штаба, после нескольких месяцев непосредственного участия в боевых действиях, осознал «несовершенство того образа войны, которому мы следовали в борьбе с горцами». Позже, в специальной главке «О набегах и хищничествах кавказских горцев», Милютин твердо говорит об особенностях партизанской войны, которых не учитывали петербургские власти:

...
   «Охранение края или дороги на значительном протяжении против такого рода враждебных предприятий, каковы обычные набеги кавказских горцев, дело нелегкое; оно, можно сказать, непосильно регулярным войскам. В подтверждение того история дает много примеров. Знаменитейший полководец нашего века Бонапарт не мог справиться в Египте с мамелюками; в Испании целые армии Франции не могли одолеть гверильясов. И действительно, есть ли возможность войскам угнаться за подвижными летучими шайками, которым всюду открыт путь, которые могут появляться внезапно и мгновенно исчезать из глаз?»

   Перед отъездом с Кавказа в 1840 году Милютин составил специальную записку, в которой суммировал свои соображения:

...
   «Исходною точкою была та мысль, что принятая в то время система раздробления наших сил по всему обширному пространству края малыми частями во множестве ничтожных укреплений и постов, большею частию даже не вполне обеспеченных от нападения непокорных горцев, ослабляла нас и не только не вела к положительным результатам, но даже представляла опасность при всяком неблагоприятном обороте дел. Предпринимаемые же по временам большие экспедиции в горы, стоившие огромных жертв, также не могли вести к покорению края; даже после успешных действий отряд должен возвратиться из труднодоступных горных трущоб, оставляя за собой еще более озлобленное и враждебное население».

   Милютин предлагал иной путь:

...
   «Стоя твердою ногою в среде доступного нам туземного населения, дав ему при том разумное, правосудное управление, мы получили бы возможность, даже не прибегая к оружию, постепенно привлечь к себе и более отдаленные, недоступные горские племена влиянием нравственным, выгодами торговли и промышленности».

   Последний пассаж – почти буквальное повторение того, что в 1816 году предлагал, напутствуя Ермолова, адмирал Мордвинов, а в 1829 году декларировал Пушкин в «Путешествии в Арзрум». Схожие соображения высказывал в 1805 году командовавший тогда войсками на Кавказе генерал Цицианов в проекте управления Кабардой.
   Актуальность всех этих соображений говорит как об уникальной консервативности кавказской проблематики, так и о неизжитых за две сотни лет пороках российской стратегии на Кавказе, ибо все положительные программы так и не были реализованы из-за общего несовершенства государственной системы.
   Справедливости ради надо сказать, что был и еще один важнейший фактор – представление горцев о частичном даже отказе от традиционного уклада (включавшего, в частности, набеговую практику как непременный элемент) как о катастрофическом крушении миропорядка. Это представление, с одной стороны, и неспособность имперских властей понять серьезность психологической стороны конфликта, с другой, определяли трагическую безвыходность ситуации, не дававшей возможности компромисса.
   Рассказывая о посещении Кавказа Александром II в 1861 году, Милютин описывает сцену, прекрасно иллюстрирующую предшествующий абзац:

...
   «Один из абадзехских старшин поднес от имени всего народа абадзехского адрес, в котором высказывалась в начале готовность войти окончательно в подданство русскому Императору, “соединиться с ним так, чтобы никогда уже не выходить из повиновения поставленному им начальству”; испрашивалось прощение прежних проступков, “совершенных по невежеству и притом в то время, когда они, абадзехи, были еще непокорными”; но затем слышались такие условия: “оставить за ними в неприкосновенности все земли от р. Лабы до пределов абадзехской земли, от р. Кубани до земель шапсугов и от Гагры до земли убыхов; не строить более на сказанных землях ни крепостей, ни укреплений, ни сел, ни деревень, не проводить дорог, которые вредят посевам хлеба, находящимся преимущественно вблизи дорог”. В заключение испрашивалась “выдача пленных горцев и возвращение беглых холопов”. На этот адрес и на речь депутатов Государь ответил в немногих словах, что примет “покорность безусловную, а устройство быта и судьбы народа поручил кавказскому начальству”, а потому указал горцам обращаться с просьбами к графу Евдокимову».

   Если учесть, что генерал Евдокимов был сторонником полного освобождения Кавказа от коренного населения любыми способами, то неудивительно, что после такого ответа большинство горских племен постановило «продолжать войну с русскими до последней крайности».
   Горцы предлагали в качестве компромиссного варианта лояльность и вассалитет, а русская сторона настаивала на полном и жестком включении в имперскую структуру, на что горцы добровольно пойти не могли…
   Кавказская проблематика – лишь один из сюжетно-смысловых пластов «Воспоминаний», но она органично связана со всей системой представлений либерала-реформатора.
   История реформ 1860-х годов – история драматическая по взвинченной напряженности, которая сопутствовала самому их ходу, и трагическая по близким и отдаленным последствиям. Один из самых проницательных и подготовленных участников реформ, Милютин скоро осознал их опасную внутреннюю противоречивость и зловещие издержки той свободы, за которую он сам ратовал. В частности, он писал:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация