А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кремлевские призраки" (страница 12)

   Порой я вспоминаю Кольку, каким видел его перед уходом в ту ночь после похорон Ивана Алексеевича: сидящего за столом, опустошенного, какого-то бесполезного. И мне становится жаль моего старого друга. Не потому, что Иван Алексеевич не отдал его на воспитание вернейшему соратнику Отца народов. И не потому, что он, Колька, несмотря ни на что верит в Сталина, в сильную руку. Всех нас держит за горло прошлое. Я знаю, что не было никогда и нет в его сердце любви. Так жить нелегко. Помните слова Иоанна? «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь». Речь не о том Боге, который наверху или еще где-то, а о том, который в каждом из нас. Быть может это глупо, но я верю, что любовь когда-нибудь спасет мир.

   VIII. Двое и подполковник Гавриков

   Подполковник Гавриков стоял у окна и смотрел на Ивановскую площадь, на здания, громоздившиеся вдалеке в просвете между кронами деревьев Большого сквера и кремлевскими соборами. Добродушный сентябрьский вечер падал на Москву, собираясь накрыть город легкой вуалью, притушить яркость красок. Посетители уже очистили Кремль, да и всякое начальство уехало, включая самого – президента. «Хозяина», как любили говорить у них в охране. Можно было расслабиться.
   Гавриков опустился за стол дежурного по штабу. Он был спокоен, как всегда уверен в себе. Сидевший сбоку майор Чепенко озабоченно вслушивался в переговоры по рации, полное лицо майора казалось сердитым, словно он был недоволен тем, что приходится отвлекаться на всякие мелочи.
   – Что-то у них там стряслось. В Большом сквере, – проговорил он.
   Гавриков взял рацию и услышал сбивчивый голос:
   – Да, люди. Неподалеку от памятника Ленину. Кажется, двое… Слышите? Это лейтенант Симаков говорит. Люди какие-то прячутся за кустами. Попробую задержать. На всякий случай пошлите подкрепление.
   Потом наступила долгая пауза, и вновь голос:
   – Все нормально. Задержал. Сейчас застегнутся, и поведу.
   – Двое? – возник другой голос.
   – Да.
   – Сопротивление не оказывают?
   – Нет. Все нормально… Конвоирую.
   Гавриков нажал кнопку на рации.
   – Симаков, слышишь? Штаб говорит. Гавриков. Ты их сюда веди. Понял?
   – Да, – прозвучало из динамика.
   Через минут пять в дверь несмело постучали, и она раскрылась. Молоденький лейтенант, взволнованный, растерянный, стоял на пороге.
   – Разрешите доложить, товарищ подполковник, – неровным голосом отрапортовал он. – Лейтенант Симаков. Задержанные доставлены.
   – Что там стряслось? – Гавриков всем своим видом демонстрировал невозмутимость. Последнее дело – показывать неуверенность перед подчиненными.
   – Тут эти… двое. Которые в кустах были. Я их задержал.
   – Что они там делали?
   Вороватая улыбка выкатилась на чистенькое лицо. Помявшись, лейтенант проговорил:
   – Сношались, товарищ подполковник.
   – Что?!
   – Совокуплялись.
   Гавриков готов был к разному, но не к этому. Тут, в Кремле, в кустах, в двух шагах от памятника Ленину, от здания, в котором президент работает? Быть того не может!
   – Сам видел?
   – Да, товарищ подполковник.
   Черт знает что. Это же надо.
   – Веди, – строго сказал Гавриков.
   Лейтенант как-то неловко повернулся, раскрыл дверь, сказал:
   – Заходите.
   Они вошли, мужчина и женщина. Он плотно сбитый, темноволосый, похожий на итальянца. В светло-сером костюме. Галстук сдвинут набок. Она худенькая, загорелая, в легком платье. Мужчина был испуган – бегал глазами, переминался с ноги на ногу. Женщина стояла, опустив голову.
   – Иностранцы? – спросил Гавриков.
   – Наши. – Лейтенант протянул ему документы.
   Глянув, Гавриков бросил их на стол, строго посмотрел на задержанных.
   – И как же вы объясните свои действия?
   – Господин подполковник, вы поймите, мы не какие-нибудь злоумышленники, – быстро заговорил мужчина. – Мы ничего не имеем против президента и нынешней власти. Честное слово. Мы их поддерживаем. Я вот даже ничего против не говорю. Можете на работе выяснить. Честное слово, не говорю. И Верочка… Вера Ивановна не говорит, – он покосился на женщину. – А это… Это у нас как спорт.
   – Что?
   – Ну… за чем нас поймали. То, что мужчина и женщина делают. – И обреченно добавил. – Половой акт.
   Гавриков посмотрел на женщину – та молчала, все так же хмуро смотрела вниз.
   – Вы супруги?
   – Нет. – Мужчина глянул так сконфуженно, словно этот факт усугублял его вину. – Мы работаем вместе. На оборонном предприятии. Ракеты для подводных лодок делаем. А это… как спорт. Мы и в самолете это делали, во время полета, в туалете. И в поезде, в плацкартном вагоне, при всех. Правда, ночью, когда свет потушили. И на подводной лодке. Мы там оборудование устанавливали. И на крыше дома, где я живу. И там, где Вера Ивановна живет. – Он кивнул в сторону женщины. – И на лестнице. А уж на заводе – много раз и где угодно. А в Кремле – ни разу. Нам очень хотелось. Поймите, это как спорт.
   Женщина все так же смущалась. Не было в ней никакой наглости, бесстыдства. Гавриков уже давно отметил, что она симпатичная, и у нее недурственная фигура. Он поймал себя на мысли, что с такой тоже с удовольствием попробовал бы в самолете, в поезде, на подводной лодке. И на газончике в Кремле. Да, на травке, на природе – самое то.
   – Садитесь, – подчеркнуто сухо проговорил он, указывая на стулья, стоящие вдоль стены. – Будем с вами разбираться. Значит, на оборонном предприятии работаете…
   – Да. Я – начальником отдела, – с готовностью подхватил мужчина.
   Гавриков признался себе, что не знает, что с ними делать. Еще раз полистал документы – на фотографии женщина выглядела хуже, чем в жизни, – опять положил перед собой. В прежние времена, при коммунистах, когда еще был СССР, такое бы не простили: в самом сердце страны возмутительное кощунство! Он, Гавриков, сам работал в КГБ и знает. Раздули бы дело и как миленьких посадили. Или в психушку бы упекли. Сейчас другие времена. Конечно, Кремль – не бордель. Но если так, по честному: что страшного? Они же не устроили публичную акцию.
   – Пишите объяснительную, – с подчеркнутой суровостью проговорил он. – Каждый из вас. Там, в приемной сядете и напишете. А мы подумаем, как с вами быть. – И добавил, осуждающе глядя на мужчину. – Эх вы, женатый человек, начальник отдела, и такое творите. Да еще в Кремле. Нехорошо.
   Мужчина посмотрел на него тихими, затравленными глазами.
   – Вы только на предприятие не сообщайте, – взмолился он.
   – Идите и пишите, – приказал Гавриков. – Симаков, отвечаешь за них.
   Они вышли, сопровождаемые лейтенантом, унесли свою растерянность и смущение.
   – Но каковы артисты! – с хитрой улыбкой проговорил Гавриков, обернувшись к майору Чепенко, хранившему глухое молчание. – Додуматься до такого! Трахаться в Кремле, на травке. Рядом с памятником Ленину. Хорош спорт!
   – Да. Народ совсем распустился. Творят что хотят. Нет порядка. Совсем нет. – Майор не понял, что подполковник вовсе не ждал от него слов осуждения. – Разве при прежней власти было бы такое? Потому все и рушится. Страну просрали. Чего ж теперь удивляться.
   Гавриков знал, что майор тоскует по прежним временам, втихую проявляет неодобрение к нынешней власти, к Ельцину, к демократам. Самому Гаврикову было все равно. Он так думал: охрана любой власти нужна. Лишь бы деньги платили.
   Он вновь подошел к окну. Вечер уже стер яркие краски. Здания, деревья словно потяжелели. В Большом сквере и около Кремлевских соборов зажглись уличные фонари, хотя толку от них было еще мало. Гавриков следил за человеком в военной форме на той стороне Ивановской площади, который подошел к царь-пушке, встал на огромные ядра, лежащие перед ней, и заглянул внутрь широченного ствола, посветив туда фонариком. Все согласно инструкции. Теоретически там, в пушке, вполне мог спрятаться злоумышленник.
   Он думал об этих двоих и удивлялся незнакомой прежде зависти в нем. Он вовсе не одобрял то, что они делали, но их раскованность, неуемная фантазия радовали его. Впервые в жизни он подумал, что полная заданность, предсказуемость его собственной жизни, каждого из тех многих дней, что ему предстоят, утомительна.
   Через час Гавриков отпустил бойкую парочку на все четыре стороны, пообещав передать дело в суд. Но это так, для острастки. Кто будет этим заниматься? Ничего страшного с точки зрения безопасности они не замышляли – и Бог с ними. «Но каковы артисты! – продолжал удивляться Гавриков. – Додуматься до такого. Спорт!»
   Домой Гавриков приехал в хорошем настроении. Хитро поглядывал на жену, которая с привычной деловитостью накрывала на стол. Потом игриво спросил:
   – А ты хотела бы попробовать в Кремле, на травке? За кустиками, поблизости от дома, где президент работает.
   – Что попробовать? – жена замерла с тарелкой в руках.
   – Ну, это дело. Которое так любят женщины. И мужчины.
   Сообразив, наконец, о чем речь, она посмотрела на мужа так, как смотрит следователь на зарвавшегося преступника:
   – Ты чего это?
   Ощутив неловкость, будто его уличили в чем-то постыдном, Гавриков рассказал ей о недавнем происшествии в Кремле.
   – Они утверждали, что это для них как спорт, – на веселой ноте закончил он повествование. – Представляешь?
   – Дураки, – сердито проворчала жена. – Делать нечего.
   Он скрыл свое разочарование. «Вот и приходится делать это не с ней», – подумал он. И на следующий день повторил свой рассказ Нинке, появившись у нее по старой привычке раз в неделю. Нинка была одинокой, работала в буфете в Кремле. Не красавица, но и не уродина. Главное, толк в женском деле понимала.
   Нинка от души веселилась, слушая его. Поразмышляв, игриво произнесла:
   – На травке в Кремле я тебе не обещаю. Ты же не хочешь, чтобы нас с тобой выгнали с работы. А на крыше можно. И на лестнице. Пошли?
   Гаврикову приятна была ее реакция. Но совершать желаемое на крыше или на лестнице он постеснялся – застукают, сраму не оберешься. Они ограничились тем, что начали известное дело в кухне на столе, продолжили на кресле в прихожей, а победную точку поставили в ванной. Это был праздник фантазии.

   IX. Круговерть

   Он любил работать рано утром и поздно вечером: телефоны молчат, ходоки не лезут в дверь, в сводчатых кремлевских коридорах тишина. Сплошное наслаждение. В утренние благостные минуты Виктор Петрович сочинял самые важные письма, искал решение самым затейливым проблемам. Даже маленький результат успокаивал, давал надежду, что хоть что-то останется, не уйдет со стремительными и бесполезными дневными часами.
   Но те минуты заканчивались очень быстро – трещал в приемной звонок, и дежурная секретарша, заглянув, взволнованно сообщала: «В кабинете» или «Пришел». Начиналась привычная круговерть.
   Взяв приготовленные документы, Виктор Петрович пошел к начальнику. И услышал, едва открыл дверь:
   – Что вы мне тут понаписали?! – Александр Сергеевич тыкал пальцем в лежащий на громадном столе план. – Что за Меркулов? Кто это такой? Почему надо с ним встречаться? Почему сегодня Петрихина? Я просил ее поставить на будущей неделе. Что вы хозяйничаете?
   День начинался как обычно.
   – Меркулова просили поставить вы сами. Позавчера. Я не слишком понял, кто это такой. А Петрихина… Поздно будет на следующей неделе, Александр Сергеевич. Время уходит.
   – Может, нам кабинетами поменяться? Вы и так все решаете.
   Виктор Петрович смущенно улыбнулся.
   – Да что я решаю? Начальник вы. А тут… Через неделю будет поздно.
   – Вот, нашелся. Хозяйничает, – ворчал начальник, хотя уже чувствовалось: уступил.
   Впрочем, нет, этот день мог стать необычным. Накануне Виктору Петровичу дали знать, что давние разговоры о возможной отставке начальника могут воплотиться сегодня в указ. Неужто так оно и будет? За себя Виктор Петрович не переживал – без работы не останется. Но ему было обидно за Александра Сергеевича, человека с непростым характером, но порядочного, думающего прежде всего о деле.
   В приемной ждал первый посетитель – большой грузный дядька. Он так осторожно сидел на краешке стула и так пугано поглядывал по сторонам, что невозможно было промолчать.
   – Александр Сергеевич скоро вас примет. – Дядька глянул на него с шальной признательностью.
   Через полчаса он заглянул к Виктору Петровичу, долго благодарил. Будто Виктор Петрович решил его проблемы, а не тот, из чьего кабинета он только вышел. Тут по прямому позвонил начальник, просил не беспокоить в ближайшие полчаса – надо поработать с документами.
   Но вскоре пришел фельдъегерь со срочным пакетом, требовалась виза начальника. Вздохнув, Виктор Петрович пошел в кабинет.
   – Вы не даете мне работать!
   – Срочный документ.
   – Ну что вы стоите? Положили и идите.
   – Просили сразу вернуть.
   Недовольно помолчав, начальник поставил визу и, закрыв папку, бросил ее на край стола.
   Вручив документ фельдъегерю, Виктор Петрович вернулся за стол. Он просматривал корреспонденцию, делая многочисленные пометки. И он не сразу снял трубку городского телефона, который звонил и звонил.
   – Вас беспокоит Преклонская Зоя Федоровна, – прозвучал немолодой, приятный голос. – Простите ради Бога, но вот по какому я вопросу. В Верховном Совете был комитет, куда мы, матери погибших в мирное время военнослужащих, обращались со своими нуждами. А сейчас такого комитета нет. Куда же нам обращаться? Меня везде отсылают. Никто ничего не знает.
   Можно было спокойно сказать старушке, что и он не знает, что чересчур далеки были от него ее проблемы, но у него язык не повернулся. Попросив подождать, он принялся названивать по правительственной связи в поисках тех, должен был по долгу службы выслушивать несчастных матерей, думая при этом: «Не дай Бог такой работы, чтобы постоянно сталкиваться с чужим несчастьем и не иметь возможности помочь». Когда он продиктовал старушке фамилию и телефон генерала, коему вменили такое в обязанность, она принялась так горячо благодарить, что Виктору Петровичу стало неловко, будто он ее обманул.
   Сразу после этого позвонил сын. С тех пор, как он женился, проблем с ним стало не меньше. В очередной раз он поссорился с женой, и теперь хотел посоветоваться с отцом, как быть. Виктор Петрович еще помнил, как увидел первый раз сына в окне роддома, как привез жену из роддома и смотрел на спящую кроху, и сын вдруг улыбнулся во сне, широко, безмятежно. А вот теперь надо мирить его с женой, вспыльчивой, своенравной, нетерпеливой даже в своей красоте. Может, притрутся они друг к другу. Годика через два-три. А может, и нет. Виктор Петрович жалел, что они с матерью так и не решились на второго ребенка. Ему хотелось внука, но пока невестка училась в университете, об этом не могло быть речи.
   Зазвонил городской. Какой-то мужчина требовал записать его на прием к Ельцину.
   – Я этим не занимаюсь, – вежливо пояснил Виктор Петрович.
   – Но мне дали ваш телефон.
   – Вполне вероятно. Только я не записываю на прием к президенту.
   – Но мне дали ваш телефон. Вы должны меня записать.
   – Я верю, что вам дали мой номер телефона, – все тем же спокойным голосом объяснял Виктор Петрович. – Но я не записываю на прием. Ни к президенту, ни куда-нибудь еще.
   – Что же делать? – совершенно упавшим, беззащитным голосом проговорил мужчина.
   Виктору Петровичу стало жаль его. И хотя своих дел хватало, он спросил, какой у того вопрос? Оказалось, это фермер из-под Калуги, против которого давно ополчилось местное начальство. И арестовывали, и дом поджигали. А теперь вот землю отбирают. Виктор Петрович начал названивать по правительственному, просил выслушать человека. Обещали встретиться и разобраться.
   Он работал с почтой, когда в комнату заглянула немолодая миловидная женщина.
   – Виктор Петрович, здравствуйте. Как вы тут? – голос у нее был мягкий, ласкающий.
   – Как обычно, Ольга Ивановна. – Он заметно оживился. – Как обычно. В трудах.
   – Представляю. И все такой же бодрый, неунывающий. Где силы берете?
   – Не знаю. Может, от встреч с хорошими людьми.
   – Неужто остались хорошие люди?
   – Остались. Слава Богу, остались.
   – Удивительный вы человек. Верите в добро.
   – Верю. И вы верите. Не отпирайтесь… Сейчас предупрежу Александра Сергеевича, что вы пришли.
   Взяв подборку документов, Виктор Петрович направился к начальнику. Тихо положив бумаги с краю стола, проговорил как бы между прочим:
   – Петрихина пришла.
   – Навязали, – глухо проворчал Александр Сергеевич.
   – А с документами когда я буду работать? Вы же несете и несете. – Виктор Петрович молчал с виноватым видом, будто и впрямь своими руками плодил потоки писем, записок, справок, указов. Начальник покосился на него и выдохнул. – Зовите.
   Телефон в комнате Виктора Петровича опять надрывался. Звонили по правительственному, просили внести Александру Сергеевичу в план важное совещание на субботу. Едва он сделал нужную запись, вошел знакомый Виктора Петровича. Обреченно опустившись на стул, стоявший напротив, долго жаловался, как труден хлеб у честных людей, а иные, которые по знакомству, по родственным связям, как жили в прежние времена, так и по сей день живут припеваючи. Виктор Петрович знал, с каким начальником приходится работать его знакомому. Но что он мог поделать? Разве что слова какие-нибудь найти для утешения.
   – Ты библию читал? – деловито спросил Виктор Петрович.
   – Читал, – неуверенно ответил тот.
   – Помнишь, что сказал Бог Адаму?
   – Нет.
   – Бог сказал: «Будешь зарабатывать хлеб свой в поте лица своего».
   – И что? – удивленная физиономия взирала на Виктора Петровича.
   – А то. Если зарабатываешь в поте лица своего, все в порядке. И пусть беспокоится тот, кому хлеб насущный дается легко.
   Озадаченный коллега покивал и тихо удалился. Тут позвонил Муханов, просил разыскать проект важного указа. Куда-то он затерялся. Где-то застрял, увяз в согласованиях. Пришлось проводить маленькое расследование. Помог Дмитрий Сергеевич из делопроизводства. И что? Вылезло вранье – проект никуда не отсылали, он еще не был дописан.
   Подготовив срочную почту для начальника, Виктор Петрович воспользовался небольшой паузой и позвонил жене.
   – Как ты себя чувствуешь?
   – Неважно. Голова раскалывается. В библиотеку не поехала, пробую дома работать. Поздно приедешь?
   – Как обычно. Работы очень много.
   – Жду.
   Головные боли периодически мучили жену, и пока что врачи не могли ей помочь.
   Известный режиссер появился неожиданно. Волосы всклокоченные, взгляд бегающий.
   – Очень надо. Горю. Примет?
   – Не могу сказать. Попрошу. Но очень занят. Так что не обижайтесь, если не сможет принять.
   – Но вы спросите, спросите. Виктор Петрович, дорогой мой, очень надо. Пять минут.
   – Сейчас у него люди. Подождите.
   Режиссер устало рухнул на диван, принялся легко стучать ладонями по коленкам, обтянутым добротными брюками. Билась в нем какая-то неуемная энергия, искала выхода. Поморщился, думая о своем, глянул на Виктора Петровича.
   – Представляете, минувшей ночью какие-то сволочи все кнопки в лифте сожгли. Домофон испорчен, вот и творят что хотят.
   – Это везде, – Виктор Петрович невесело вздохнул. – У нас окна побиты, лестницы загажены. И с кем не поговоришь, все жалуются. Увы.
   Режиссер вскинулся.
   – Все от бескультурья. Но вот что я скажу: пока этот народ бескультурен, он будет жить в дерьме.
   – Но пока он живет в дерьме, он будет бескультурен, – осторожно вставил Виктор Петрович.
   – Значит, он всегда будет жить в дерьме, – весело заключил режиссер.
   Помолчав, режиссер мечтательно проговорил:
   – Чем дольше живу, тем меньше понимаю, зачем все и в чем смысл жизни? Рождаешься дураком, дураком и умираешь.
   – Что вы так мрачно? – попытался успокоить его Виктор Петрович.
   – Правда-правда, – охотно заверил режиссер. – Вот вы разобрались, зачем мы живем?
   Это было неожиданно. Виктор Петрович смутился.
   – Ну… чтобы пользу какую-то принести.
   – Кому?!
   – Людям.
   – А нужна им она, эта польза? Прогресс цивилизации устроили. А может, надо было душу совершенствовать?
   «Интересно, – подумал Виктор Петрович, – как бы он себя повел, если сейчас принесли указ об отставке? Враз бы испарился. А так – на коленях, в просительной позе».
   Тут он услышал, что из кабинета начальника вышел посетитель, и быстро поднялся.
   – Пойду просить, – бросил он на ходу.
   Режиссер состроил ангельское лицо.
   Время было обеденное, но все равно решать должен был начальник.
   – А чего он пришел? – удивился Александр Сергеевич.
   – Мы не договаривались.
   – Не знаю. Что-то срочное. Очень просит. Клянется, что ему хватит пять минут.
   – Знаем мы эти пять минут… Ну ладно. Пусть.
   Начальник сам встретил режиссера в приемной, первым пропустил в двери. Пока они разговаривали, Виктор Петрович успел сочинить несколько писем, разобрать свежую почту. Указа по-прежнему не было.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация