А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ориенталист. Тайны одной загадочной и исполненной опасностей жизни" (страница 1)

   Том Риис
   Ориенталист
   Тайны одной загадочной и исполненной опасностей жизни

   Посвящаю эту книгу Лолеку, научившему меня путешествовать, и Джулии, не дающей мне забраться слишком далеко.
   Жаль, что им не суждено познакомиться в этом мире.
   Перевод с английского Владимира Болотникова под редакцией Марии Томашевской

   Введение
   В поисках Курбана Саида

   Холодным ноябрьским утром я спешил по лабиринту узких улочек в центре Вены на встречу с человеком, пообещавшим, что раскроет тайну псевдонима Курбана Саида. Со мной был Питер Мейер, глава американского издательства «Оверлук-пресс», осанистый мужчина в черном, хотя и несколько помятом, вельветовом костюме, незадолго перед тем загоревшийся идеей переиздать небольшой роман Саида «Али и Нино». По дороге Мейер то и дело принимался громко восторгаться этой книгой:
   – Это, знаете ли, как живопись Вермеера: у того смотришь на картину, и вроде бы ничего особенного, обычный, казалось бы, интерьер, но так выстроена перспектива и свет так падает, что все в ней вдруг начинает казаться волшебным, грандиозным! И в этой книге – то же самое!
   История влюбленных Али и Нино, разворачивающаяся на Кавказе накануне Октябрьской революции, впервые была издана по-немецки в 1937 году и обрела вторую жизнь уже в 1970-х годах, когда ее взялись переводить и переиздавать, так что даже стала считаться классикой – пусть и не первого ряда. Однако вопрос об авторстве книги оставался открытым. Мнения сходились в одном: «Курбан Саид» – это псевдоним писателя, который, судя по всему, родился в Баку, центре нефтяной промышленности Кавказа. Но был ли это азербайджанский литератор-националист[1], погибший в лагерях ГУЛАГа, или же непрофессиональный писатель, сын одного из нефтяных магнатов, а быть может, кто-то из былых завсегдатаев венских кофеен, скончавшийся в Италии от заражения крови? На обложке «Двенадцати тайн Кавказа», другой книги Курбана Саида, имелась фотография этого загадочного автора в костюме воинственного горца – в меховой папахе, черкеске с развевающимися полами и нашитыми спереди газырями и, конечно же, с кинжалом на поясе.
   В тот день нам с Питером не терпелось поскорее встретиться с юристом, которого звали Хайнц Баразон[2], поскольку тот обратился в «Оверлук-пресс» с протестом против желания издательства указать на обложке имя настоящего автора, а не псевдоним, под которым она прежде выходила. Господин Баразон утверждал, что именно ему известно подлинное имя человека, назвавшегося «Курбаном Саидом», и что он как адвокат, представляющий интересы его наследников, настаивает на том, чтобы именно это имя было указано при новом издании «Али и Нино». В противном случае он угрожал обратиться в суд, чтобы не допустить публикации произведения. Когда мы, наконец, нашли его контору (рядом с лавкой, где несколько старух горбились над шитьем), кто-то невидимый нажал кнопку, и под зудение зуммера мы попали в вестибюль, до такой степени запущенный и грязный, что, казалось, пыль лежала там нетронутой еще со времен аншлюса. Питер, схватив меня за локоть, восторженно выдохнул:
   – Да это же прямо кадры из «Третьего человека»![3]
   Появление в прихожей самого господина Баразона ничуть не развеяло впечатления, что мы ненароком попали в этот мрачный триллер времен «холодной войны». Адвокат был невысокого роста, худощавый, со скрипучим голосом, очень сутулый, с шаркающей косолапой походкой.
   – В такую даль ехали, и все только для того, чтобы установить личность Курбана Саида, – говорил он, ведя нас по коридору с книжными полками вдоль стен. – Ничего, все вот-вот встанет на свои места…
   Наконец он привел нас в помещение, где на диване лежала худенькая, удивительно красивая блондинка с огромными, будто стеклянными глазами.
   – Позвольте представить вам Лилу, – сказал Баразон.
   – Я надеюсь, что вы меня извините, – вымолвила Лила слабым голосом. – Просто я болею, и мне предписано лежать. Я не в состоянии долго сидеть.
   Баразон без промедления перешел к делу: роман «Али и Нино» написала, по его словам, баронесса Эльфрида Эренфельс фон Бодмерсхоф, вторая жена отца Лилы, барона Умара-Рольфа фон Эренфельса[4]. Поэтому после смерти баронессы в начале 1980-х годов все права на это произведение перешли к ее падчерице.
   В доказательство своих утверждений Баразон предъявил нам целую кипу официальных бумаг: издательские договора, юридические документы, а также отпечатанные типографским способом еще в конце 1930-х годов перечни авторов с печатями, на которых красовались нацистские орлы и свастики. Среди авторов «Германского полного каталога изданий за 1935–1939 годы» действительно значилось имя «Курбан Саид», и тут же разъяснялось: «Псевдоним Эренфельс, фон Бодмерсхоф, Эльфриды, баронессы».
   Эти документы, казалось бы, со всей определенностью подтверждали, что баронесса Эльфрида – действительно Курбан Саид. Однако было обстоятельство, которое заставляло меня в этом сомневаться.
* * *
   Личность Курбана Саида заинтересовала меня весной 1998 года, когда я поехал в Баку, чтобы написать статью о нефтяном буме в этом городе, – о тех признаках новой жизни, которая затеплилась здесь через много лет после того, как революция в России, еще в 1917 году, остановила ход времени в этих местах. Баку – столица Азербайджана, небольшой страны, которая гордится тем, что представляет собой восточный форпост Европы; правда, большинство европейцев не имеют об этом вообще никакого понятия. Представления западного человека об этой стране сводятся, по сути дела, к тому, что Азербайджан граничит с Ираном и большинство азербайджанцев – мусульмане-шииты. Однако, оказавшись в Баку, сразу же обращаешь внимание на то, что наиболее внушительное общественное здание в Баку – не мечеть, а копия большого казино Монте-Карло. Люди в этом городе на протяжении тысячи лет существовали вне жестких идеологических или религиозных рамок. Его название, как принято считать, происходит от персидского «баадье-кубиден» – «резкий порыв ветра». Город расположен на сильно выдающемся в море полуострове и действительно слывет одним из самых ветреных мест на свете. Так, например, один франтоватый, подтянутый девяностосемилетний старик рассказывал мне, как во времена его молодости щеголи, прогуливаясь по бакинским бульварам, дополняли выходное платье специальными защитными очками – чтобы при сильном ветре не слепил глаза мелкий песок.
   Как раз накануне моего отъезда в Баку один мой знакомый, иранец по происхождению, посоветовал мне прочитать роман «Али и Нино» Курбана Саида – для первого знакомства с городом и вообще с Кавказом и кавказскими обычаями, причем, отметил он, эта книга куда полезнее, нежели любые туристические справочники. Я прежде не встречал имени этого автора и потому, разыскав, наконец, карманное издание романа 1972 года, с удивлением обнаружил на обложке, где красовалась гламурного вида парочка, цитату из журнала «Лайф»: «Если не Курбан Саид опередит Эрика Сигала[5] в списке бестселлеров, то больше некому!» Книга словно переносила вас в XVIII век – представьте себе, например, что «Кандид» был написан по следам реальных событий. Критик из «Нью-Йорк таймс» писал: «Читаешь, испытывая ощущение, будто только что нашел древний клад».
   Фабула романа – это история любви юноши-мусульманина и девушки-христианки, история развития их отношений по мере того, как оба взрослеют. В толерантном мире старого Азербайджана их союз оказался счастливым, пусть они порой и ссорились друг с другом:
...
   – Али-хан, ты дурак, – сказала, наморщив носик, самая красивая в мире девочка. – Слава богу, что мы в Европе. Будь мы в Азии, мне давно следовало бы надеть чадру, и ты бы никогда не увидел моего лица.
   Я был разбит наголову. Спорное географическое положение Баку действительно подарило мне благосклонность самых красивых в мире глаз[6].
* * *
   Территорию, где сегодня расположен Азербайджан, не раз завоевывали – и воины Александра Македонского, и татаро-монгольские орды, и турки-османы, и персы. К 1825 году расположенные здесь ханства захватила Россия. И именно в период экспансии царского правительства на Кавказе, столь ярко описанной Пушкиным, Лермонтовым и Толстым, Европа открыла для себя Баку, а Баку – Европу. А вскоре открыли здешние месторождения нефти. Гигантские. В Баку в те времена даже не требовалось бурить скважины: нефть была прямо на поверхности, она скапливалась в черных лужах, порой образовывала целые озера, и напор ее бывал настолько сильным, что, случалось, обрушивал дома на побережье Каспия. Окруженное высокими, прочными стенами, это древнее поселение на скрещении караванных дорог стало быстро превращаться в мировой центр зарождающейся нефтяной промышленности, поставляя более половины тогдашней добычи нефти-сырца. В результате здесь уже в XIX веке возник великолепный город, с роскошными дворцами, мечетями, казино, театрами – и все они были построены в годы, когда в Баку жили не только Ротшильды и Нобели, но также десятки мусульман из числа местных «нефтяных баронов», как их тогда называли. Среди них был, например, Сеид Мирбабаев, известный певец, который, после того, как на принадлежавшей ему земле была найдена нефть, пожелал остаться в истории лишь как нефтяной магнат и посвятил остаток жизни розыску и уничтожению собственных пластинок. Или Гаджи Зейналабдин Тагиев – он разбогател, когда после землетрясения на его участке забил нефтяной фонтан, да такой, что нефть залила все вокруг; Тагиев впоследствии построил в Баку первую в мусульманском мире школу для девочек. Строительство стало предметом соперничества среди богатых бакинцев. Поэтому здесь мавританские дворцы высятся рядом с домом пастора в готическом стиле, а византийского образца купола соседствуют с павильонами в стиле рококо, усыпанными самоцветами. Местные жители называли себя «культурными европейцами» и «современными мусульманами», пока город не попал в лапы большевиков, считавших, что все они – «разлагающаяся буржуазия», и навсегда покончивших с прежней жизнью.
   В дальнейшем нефть Баку питала сталинские пятилетки, а в годы Второй мировой войны Гитлер нуждался в ней настолько, что изменил все планы по ведению военной кампании на территории Советского Союза ради захвата Баку. В сентябре 1942 года сотрудники германского Генштаба даже подарили фюреру огромный торт, выполненный в форме Кавказа. Кинохроника того времени сохранила кадры, где Гитлер отрезает кусок торта, на котором глазурью выведено слово «БАКУ». «Если мы не захватим Баку, война проиграна!» – крикнул как-то фюрер одному из своих военачальников. Для этого он пожертвовал под Сталинградом целой Шестой армией, не сняв ей в помощь ни единой дивизии с кавказского направления. Сумей Гитлер овладеть Баку, его войска стали бы контролировать один из самых важных нефтеносных регионов – не говоря уж о стратегической роли этого своеобразного моста между Европой и Азией, – СССР лишился бы главного источника нефти и Германия фактически выиграла бы войну. Однако этот натиск, это стремление во что бы то ни стало захватить Баку принесло немцам не победу, а сокрушительный разгром на фронтах в России, так что всего три года спустя советские бронетанковые дивизии, горючее для которых производили из бакинской нефти, уже были у ворот Берлина.
   За свою роль в поражении Германии Азербайджан был вознагражден тем, что многих его жителей сослали в Сибирь, а его нефтяная промышленность стала приходить в упадок. Город, построенный в конце XIX века, оказался в небрежении… Даже сегодня, гуляя по некоторым городским районам, ловишь себя на иллюзии, будто ты забрел в какие-то необычайно грязные кварталы Парижа на правом берегу Сены, откуда непонятно почему исчезли все обитатели.
   Моим гидом в Баку был Фуад Ахундов, спортивный молодой человек, уже не первый год работавший в Интерполе, хотя порой казалось, что всю свою жизнь он посвятил истории родного города и его тайнам. Фуад вырос в советское время и всегда испытывал особый интерес к утраченной дореволюционной культуре, которая создала все эти особняки, пусть и пришедшие в упадок; вот он и принялся исследовать город дом за домом, особняк за особняком. Похоже, Фуад знал об этих по-прежнему величественных строениях все. «Я заходил в такие дома и расспрашивал жильцов, не известно ли им что-нибудь о потомках бывших владельцев этих особняков, – рассказывал он мне, пока возил туда-сюда по городу в своем потрепанном автомобиле советского производства. – Как следователь, я знал, что даже те, кто, как им кажется, ничего не знают, способны дать немало ценной информации, поэтому я обычно пользовался методикой, которую применяют при проведении дознания, побуждая собеседника вспомнить, о чем рассказывали им покойные родители или деды с бабками». Фуад бегло говорил по-английски, хотя порой казалось, что имеешь дело с персонажем романа XIX века. Так, если ему нужно было куда-нибудь отлучиться, он обычно произносил что-то вроде: «А теперь вашему покорному слуге не остается ничего иного, как откланяться, в связи с тем, что ему необходимо уделить свое внимание кое-каким неотложным вопросам полицейского характера».
   Пока мы бродили по крепостным валам средневекового Баку, знакомились с особняками XIX века, с храмами огнепоклонников-зороастрийцев и с дворцовыми садами, будто сошедшими со страниц «Тысячи и одной ночи», Фуад не переставая рассказывал мне все, что сам знал о них. «Отсюда я мог видеть мой мир, расстилающийся у моих ног: мощные крепостные стены, развалины дворца с сохранившимися на камнях арабскими надписями, узкие улочки, по которым медленно шли верблюды с настолько тонкими щиколотками, что мне хотелось погладить их, – лилась его певучая речь. – Прямо передо мной возвышается круглая, массивная Девичья башня. У ее подножия суетятся проводники. Чуть поодаль, за Девичьей башней, распростерлось море – свинцовое, непостижимое Каспийское море. Вдалеке вдоль берега тянулась степь – мрачные скалы, пески и колючки – прекраснейший в мире пейзаж, спокойный и непоколебимый».
   Я далеко не сразу понял, что это были не его собственные слова: он почти дословно цитировал «Али и Нино».
   Порой цитировать роман Фуад начинал, всего лишь вдохнув какой-нибудь специфический аромат. А не то мы останавливались перед очередным зданием в стиле венского ампира – с зияющими дырами в тех местах, где прежде красовались каменные портреты коммунистических вождей, – и Фуад сообщал, словно о реальном историческом факте: «Вот здесь Али впервые увидел Нино. Здесь же была женская гимназия, где Нино на переменах гуляла с его двоюродной сестрой Айше. В этом нет никаких сомнений, потому что вот здесь та самая дверь, от которой до входа в бакинскую русскую императорскую мужскую гимназию было приблизительно четыреста шагов. К сожалению, здание гимназии разрушили еще во время боев в восемнадцатом году».
   Это было бы похоже на одну из множества скучнейших литературных экскурсий по местам, что упоминаются в произведениях Чехова или, скажем, Пушкина, если бы восторги Фуада не носили совершенно иного характера. «Этот роман заставил меня открыть для себя собственную страну, весь этот мир, похороненный советской системой и лежавший у меня под ногами», – сказал он однажды, когда мы часа в три ночи болтали у него на работе, в офисе Интерпола. «Одна эта книга, эта история мусульманского Ромео и христианской Джульетты эпохи бакинского нефтяного бума сорвала с моих глаз пелену. Во времена моего советского детства и отрочества на всем словно лежала черная вуаль, накинутая бесчеловечной большевистской революцией – этой кровавой ипостасью западной цивилизации. Эта вуаль, как погребальный саван, скрывала от меня удивительный, фантастический мир высших устремлений, и культурных и человеческих, тот мир, в котором еще существовала надежда на полное единение, на слияние Востока и Запада и на появление некоего нового, современного мира – а ведь он смог тогда недолгое время просуществовать! Вот вы, например, можете себе такое представить? – восклицал Фуад. – Курбан Саид стал для меня единственной надеждой, единственной связью с той, настоящей жизнью. Без него я, живя у себя дома, в родном городе, так и остался бы обманутым, так и пребывал бы в заблуждении, не научился бы по-настоящему воспринимать и понимать красоту этого города, все те трагические силы, что существуют здесь, можно сказать, у меня под носом».
   Одержимость романом «Али и Нино» испытывали тогда и многие земляки Фуада. Культурные, образованные азербайджанцы, с которыми мне довелось познакомиться, воспринимали эту книгу как часть собственной национальной литературы, и они также не раз говорили мне, что могли бы показать ту улицу, площадь или здание, где разворачивалось действие того или иного эпизода. Конец 1990-х годов – период повышенного интереса к этому романтическому повествованию, созданному шестьюдесятью годами ранее, хотя никто, похоже, не понимал причин этого интереса. В тот свой приезд я навестил одного иранского кинопродюсера, проживавшего в Баку в роскошной, только что отремонтированной, многокомнатной квартире, которая находилась в обветшавшем здании, и он даже поведал мне о своих планах экранизировать эту книгу. Правда, не получив необходимого финансирования, переключился на бакинские эпизоды «Джеймса Бонда», занявшись организацией их натурных съемок. Однажды я посетил Национальное литературное общество, и его председатель в красках описал мне страсти, кипевшие в научных и правительственных кругах Азербайджана вокруг проблемы авторства этого романа. Личность Курбана Саида – объяснял он мне – уже давно привлекала к себе пристальное внимание и была предметом различных спекуляций, однако, к счастью, теперь все окончательно и бесповоротно разрешено: Курбан Саид – это псевдоним Юсифа Везира, азербайджанского писателя, чьи сыновья, братья Везировы, очень активно занимались не только увековечением его памяти, но и тем, чтобы он по праву был признан автором этого национального азербайджанского романа.
   Позднее, прочитав некоторые из коротких рассказов и повестей Везира, я был немало удивлен тем, что гипотеза о его авторстве вообще рассматривалась всерьез. Везир был откровенным, пламенным националистом, из его вещей со всей очевидностью следует: этническое и культурное смешение – идея неправильная, зловредная, более того – это предательство интересов родины. А Курбан Саид в «Али и Нино» страстно отстаивал как раз принцип этнического, культурного и религиозного смешения, ассимиляции. Самые выразительные и проникновенные эпизоды романа передают космополитичную атмосферу Кавказа накануне революции, когда племена и религиозные группы сражались друг с другом лишь в поэтических поединках на рыночной площади, и внушают читателю мысль о том, что любое разделение людей отвратительно и ведет к геноциду.
   Через несколько дней я уговорил Фуада предоставить мне свой офис, чтобы взять интервью у одного из братьев Везировых. Во время своего выступления на заседании азербайджанского парламента, доказывая, что именно его отец написал «Али и Нино», он дошел до утверждений, будто вся линия любви юноши и девушки разных вероисповеданий появилась в тексте в результате злокозненной деятельности переводчика. Я питал слабую надежду, что обстановка офиса Интерпола поможет нам установить правду. Однако во время нашей встречи этот лысый, неулыбчивый человек, одетый в плохо сидящий, советского покроя серый костюм, предъявил мне великое множество документов, которые убеждали лишь в одном: едва ли не каждый житель Баку по своим собственным соображениям стремился доказать, что именно ему принадлежит авторство этого романа.
   Предисловие к английскому переводу «Али и Нино» тоже не вносило ясности, поскольку говорилось в нем следующее: «Автор романа скрыл свою личность под псевдонимом Курбан Саид, и никто, по-видимому, не знает наверняка истинного имени человека, который за ним скрывается. По национальности он был татарин, умерший при неизвестных обстоятельствах».
   Казалось, что, куда бы я ни направился, Курбан Саид преследует меня. Например, единственной книгой на английском языке, которую продавали в магазине сувениров бакинской гостиницы «Хайатт Ридженси», был затрепанный томик в мягкой обложке под названием «Нефть и кровь на Востоке». Текст над фотографией бьющего из земли нефтяного фонтана и нефтяников в папахах гласил, что написал эту книгу автор «Али и Нино» Эсад-бей (Лев Нусимбаум[7]). А как же тогда Курбан Саид? Краткая справка, помещенная в книге и принадлежавшая перу азербайджанского ученого, призвана была прояснить ситуацию: «Эсад-бей, автор собранных в этой книге рассказов, перешел в иудаизм и принял имя Лев Нусимбаум. Затем он переехал в Берлин, где вошел в круги немецких интеллектуалов. В начале 1930-х годов переехал в Вену, чуть позже опубликовал свой прелестный роман “Али и Нино” под псевдонимом Курбан Саид. В 1938 году, когда в Австрию вошли германские войска, попытался бежать из страны. Вскоре он был арестован и перевезен в Италию. Там в 1942 году он умер от гангрены, поранив ногу».
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация