А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Большая svoboda Ивана Д." (страница 16)

   Отдел новостей

   Иван С. направлен в отдел новостей. Его приветствуют Маша Тофан, Илона Шварц и Шура Финкельштейн. Они открыли бутылку шампанского “Мумм”, чокнулись с новоприбывшим, закурили. “Мы все на станции немного снобы, неприкасаемые рыцари “холодной войны”, – говорит Тофан. – За успех нашего безнадежного дела, лишь бы платили”, – добавляет Илона Шварц.
   Когда-то в новостях работал сам Гайто Газданов. Работа не пыльная, но имеет свою специфику. Иван сидит за компьютером немного устаревшей модели – зеленые буковки мигают на черном экране. Копи-герл приносит ворох новостей на английском – из центральной редакции. Он раскладывает все эти вырезки – обобщения из Ассошиейтед Пресс, Рейтер, Франс-пресс и прочих агентств, решает, что отобрать. Новости однообразны: кризис в Приднестровье, решение Крымского правительства, протесты на Кавказе… Гораздо интереснее начавшийся процесс приватизации в России. Он думает: “А где мой ваучер? Быть может, меня лишили гражданства?”
   Брать новость надо из трех источников. Сомнительное – по боку. Вопросы – к главному редактору. Обычно – американцу. Тональность – сдержанно-критическая, антисоветская, но без чрезмерного пафоса. Короче – новостная рутина. Новостников называют телеграфистами. Ввиду присущей их работе монотонности и ударам по клавишам, напоминающим морзянку.
   Напротив сидит немолодой американский редактор Джон. Он периодически засыпает, встряхивается, пишет дальше. Он уже пятнадцать лет в Мюнхене, стал европейцем, терпеть не может Штаты. Говорит, Америка превратилась в “третий мир”. Джон все списывает с агентства Рейтер и все равно делает ошибки. Иван предпочитает напрямую брать новости из первоисточника.
   Из новостей он выбирает то, что кажется ему приоритетным, быстро шлепает русский текст на компьютере и шлет на принтер. Копи-герл или копи-бой приносят распечатку. Новости идут каждые полчаса. Большие – каждый круглый час, короткие – в половину. Он собирает выпуск за пару минут до эфира и вызывает диктора.
   Приходит диктор. Иногда Денис Пекарев, иногда Юра Дерябкин, иногда многодетный израильтянин Бурштейн. Диктор исчезает в кабине. В это время ничто не мешает выйти покурить.
   …Курилка, коридор, кантина. Особый мир. Здесь можно почувствовать дух станции. Поспорить, потрепаться, посплетничать. И вернуться за компьютер с чашкой кофе.
   Уже после месяца вещания Ивана раздражают слова “демократия”, “свобода”, “права человека”. Они звучат как заклинания, смысл которых давно утерян. И это напоминает ему советские мантры о солидарности трудящихся, о чести, долге и патриотизме.
   Вы скажете, тут есть проблема адекватного отображения действительности? Он даже не задается этим вопросом. Он верит в ленинское определение действительности: есть только реальность, данная нам в ощущениях. Соотношение правды и лжи в эфире его не волнует. Лгут все. В девяноста девяти процентах слова даны, чтобы искажать мысли. Вся история современности есть история манипуляции сознанием. Проще всего ничему и никому не верить. И он делает еще один шаг к освобождению от иллюзий.
   Очередная ночь… Он, зевая, долбает новости. Тягучая мелодия саксофона звучит по радио “Свобода”. Это “49 минут джаза”: заунывные электронные звуки, волчьи завывания, мяуканье и скреб. “Я просто, блин, торчу”, – бормочет Иван.
   В открытое окно ночным ветерком заносит запах “Куроса”. Ивану неприятен гомосексуальный оттенок этих мужских духов. Это значит, что охранник Гюнтер совершает обход вокруг станции, фонариком просвечивает кусты.
   Приносит кофе Маша, ночная копи-герл. Ей семьдесят, она живет в Дахау, где был построен целый городок для перемещенных лиц. Сама из Мариуполя, девчонкой вывезли в Германию. После войны осталась здесь. Совсем одна. Не любит немцев, но возвращаться в Совок не хочет. Два раза в год ездит отдыхать в Италию. На станцию приносит закуску – полтавскую колбаску и черный хлеб – их производят уже в Германии.
   Ночные смены, они усиливают судороги национальных комплексов. Приходит сообщение: в Таллине что-то происходит. Он не понимает, как произносить эту площадь – Деннисмяаги или Тынисмяги. Теперь все изменилось, и даже Таллин пишут через два Н. Иван звонит в эстонскую редакцию. Спрашивает. На том конце молчание, потом ответ: “Мы на вопросы русской редакции не отвечаем”. Он в бешенстве бежит туда: за компьютером сидит полный мужчина в белой рубашке и бабочке. Иван спрашивает его на английском: “Кто ты, мужик?” Тот с вызовом отвечает: “Я – Том Ильвес”! – “Почему вы не даете справку?” – Ильвес нагло ухмыляется: “Мы с русскими не разговариваем!”
   Этот самый Ильвес вырос в Америке со жгучим желанием отомстить Советской стране. Пришел в аналитический отдел неловким закомплексованным стажером, всего боялся. Писал себе тихонько на тему “Советская армия и страны Балтии”. Потом вошел в фавор к американскому начальству. Известный аналитик Пол Гобл благословил его на должность шефа службы, и он из Тома превратился в Тоомаса Хендрика Ильвеса – заведующего эстонской редакцией. А в 92-м американцы его направили послом независимой Эстонии в Вашингтон: надо было срочно обживать посольство. Со временем Том дорос до президента Эстонии.
   После разговора с Ильвесом Ивану не по себе. Он наливает бокальчик “Мумма” – прямо у компьютера. Здесь это можно себе позволить на рабочем месте. Новостей нет, Ильвес достал. Он берет карандашик, лист бумаги, и рука автоматически выводит текст:

Их поставили вещать на чужую сторону,
На Прибалтику, задворки Европы,
Голосами, хриплыми от “Вана Таллина”
И ненависти к русским,
Вещать – гав-гав-гав!
Их лай несется ночью по болотам,
По тынам деревень в ночи.
Дивные псы вещают!
Эстонская редакция в полном составе!
Будет распущена, но пока вещает
И через задний проход пока вещает.

   Потом идет в кабину, читает новости. Слова звучат четко, немного иронично, взгляд безразличен. Мысли теряются в звукоизолированном пространстве. Он закуривает, трет лоб. К чему все это?
   Поздняя ночь, смена закончена, он ждет такси у ворот станции. Выходит Валерий Конокрадов – один из странных персонажей. По словам Брехмана, он – один из “голубых”, набранных на станцию разработчиками “гарвардского проекта”. Конокрадова особо привечает сам Матусевич. Они остаются на станции после рабочего дня и что-то долго обсуждают в кабинетах. Пьют, курят, визгливо спорят, смеются. Редактор Саша Суслов уверен, что эти субчики имеют друг друга во все отверстия. А еще он уверен, что у Конокрадова СПИД. Однако Конокрадов – молодец. Он лихо ведет свою военную передачу и даже набрался наглости взять по телефону интервью лично у маршала Язова. У него привычка – носить с собой пистолет – без разрешения. На свадьбе у приятеля он вытащил пушку и начал палить в потолок. Его чудом спрятали от немецкой полиции.
   Они ждут минут десять. Конокрадов курит, сморкается, плюет и пытается вскочить первым в такси. Иван молча отталкивает его и уезжает. Конокрадов матерится, потом садится на тротуар и закуривает еще одну сигарету, глядя на луну.
   Иван приезжает домой под утро, ему снится странный сон. 1957 год, дядя Сережа приносит елку. Они вместе наряжают ее. С елочной лапки срывается золотой сусальный шарик и бьется вдребезги. Мама вздыхает: “Из самой ГДР привезли. Десять лет наряжали и вот… ” Ему очень хочется плакать.

   Пылаев и компания

   Весна 1992-го. Профсоюз, он же бетрнбсрат посылает Ивана на похороны ветерана станции – Леонида Пылаева. Ему было семьдесят шесть лет. Иван садится на эс-бан и едет на другой конец Мюнхена – в Пазинг.
   Немецкое кладбище. Ровные ряды надгробий, рослые темные ели. Нордическая строгость, здесь неуютно. Нечто депрессивное, сродни русским кладбищам, только по-другому. Группа ветеранов радио прощается с Пылаевым.
   Среди собравшихся у могилы он узнает энтээсовца Глеба Papa, бывшего директора русской службы Джорджа Бейли, русского скаута Юру Дерябкина, а также пенсионера Александра Перуанского.
   Они стоят вокруг гроба. Покойник лежит, сложив руки на груди. Широкое лицо с калмыцкими скулами. Трудно представить, что этот желтый сморщенный старик был самым забавным сотрудником русской редакции. Батюшка читает молитву, гроб закрывают крышкой и опускают в могилу.
   Говорят, Пылаев прожил вторую половину жизни весело и безбедно, и все же Иван не может не чувствовать тихого ужаса, когда гроб засыпают землей. Этот волжский парнишка покоится теперь на мрачном немецком кладбище среди чужих душ. Перуанский трогает Ивана за рукав и предлагает фляжку: они делают по большому глотку.
   Не только Пылаев, все эти бессчетные эмигранты из России: куражатся, стареют и тихо сходят на нет. Подобно увядающим грибам-моховикам на тропках европейских лесов: здесь не принято топтать грибы, они догнивают сами.
   Перуанский хочет выпить еще, ищет компанию. Иван соглашается. Они садятся в пивной у вокзала в Пазинге и пьют пиво со шнапсом. Перуанский вспоминает Пылаева. Вот что Иван узнает от Перуанского, а позже от других людей.
   Его настоящая фамилия – Павловский, он родом из Костромы. Однако он для всех – Пылаев. Леонид Александрович. За ним – сталинские лагеря, война, плен, бесхозное существование в Германии. В 50-е власовцев было много на станции, сейчас осталась одна Галина Рудник.
   Жизнь этого русского мужика сложилась удачно: попал в плен под Можайском осенью 41-го. В лагере для военнопленных смог выжить, когда все гибли от голода. Наверное, понравился охране игрой на гармошке.
   Год спустя: Власов посещает лагеря военнопленных. Всех ставят в строй, предлагают служить в РОА. Пылаев, не колеблясь, выходит из строя. Ему дают немецкую форму, буханку хлеба и банку тушенки.
   У Власова он становится членом агитбригады: поет под гармошку, выступает по лагерям. Его любят: он веселый, заводной, хороший собутыльник. Повсюду находит баб и устраивает гульбища. В пригороде Берлина Дабендорфе – главный штаб РОА. Здесь он лично играет частушки Власову.
   В мае 45-го они в Праге. В город входит Красная армия. У Нусельских сходов настоящая бойня. Часть власовцев прорывается к немцам в Баварию. Остальных вывозят на Ольшанское кладбище и там ставят к стенке. Пылаев среди тех, кто вырвался из окружения, он знает, что его ждет в Союзе.
   Послевоенная Германия: здесь миллионы перемещенных лиц из СССР. Пылаев подкармливается в разных солдатских комитетах, там, где дают работу. Веселый и артистичный, он может сыграть на гармошке, сплясать гопак, выпить литр водки и написать экспромт. Поэтому ему подкидывают работу НТС и прочие антисоветские организации. Он также кормится от новых хозяев – американцев.
   Он выступает, агитирует и снова получает пайку. И всюду находит душевных женщин. После войны их много – немки, чешки, мадьярки. Он поселяется во Франкфурте, потом в Дахау под Мюнхеном. Матерый предатель иль бонвиван?
   В 50-х Пылаева пригрела американская администрация, устроила на станцию “Освобождение”, позднее “Свобода”. “Пылаич” был дерзок и изобретателен. В Брюсселе на Всемирной выставке без спроса вошел к советским специалистам, достал бутылку водки, развеселил и взял отменнейшее интервью.
   Один из работяг увязывается за Пылаевым. Они берут еще по кружке пива в одном из брюссельских кабачков. Серега, так зовут работягу, вдруг просит Пылаева: “Леня, хочу остаться на Западе!” Пылаев, задумывается, чешет в затылке и говорит: “Нет, лучше не надо, не потянешь”.
   В 59-м году на съемках фильма “Дорога” с Юлом Бриннером он чрезвычайно органичен в роли капитана Дембинского, что было отмечено всеми без исключения. Сосватал его на съемку все тот же Джордж Бейли, который был консультантом фильма от ЦРУ.
   На эти деньги Пылаев приобретает кинокамеру, зовет двух проституток с Ханзаштрассе и просит друга Макса заснять на пленку их любовные утехи в гараже.
   Сцена: 1960 год, гараж, в углу стоит “Опель” 1948 года, который Пылаев неустанно драит. На столике – бутылки шнапса. Посередине гаража разостлана старая подстилка. На ней возлежит Леонид Пылаев, по бокам – две самые крутые проститутки с Ханзаштрассе. Стрекочет киноаппарат: друг Пылаева, безумный немец Макс из зондеркоманды, некогда его охранник, снимает их любовные утехи. Пылаев делает паузы, на кривых ножках подходит к столику, аккуратно пьет водку, оттопырив мизинец. Предлагает выпить дамам. Они хихикают, ломаются, но Леонид вытаскивает новые стомарочные купюры: они на все согласны. Пылаеву весело, такого загула он не знал со времени войны.
   Отснятый материал он помещает в надраенную медную коробку и во время пьяных оргий показывает гостям. И двадцать лет спустя, уже постарев, Пылаев ремонтирует пленку и продолжает ее крутить.
   Еще один из перебежчиков “второй волны” – Григорий Миронович Миронов, тоже бывалый сотрудник радио “Свобода”. В 47-м Миронов, молодой советский офицер, дежурит в штабе полка в берлинском районе Панков, когда приятель из смершевцев звонит: его хотят арестовать.
   Миронов дежурит в комендатуре, пьет чай и видит в окно, как подъезжает машина, выходит группа особистов. Он оставляет китель на спинке стула, чай, недокуренную папиросу, выходит через задний ход. Впоследствии эту привычку он вместе с Пылаевым принесет на радио – оставлять пиджак и уходить пить пиво в Английский сад.
   На улицах Берлина малолюдно, воскресенье. Он садится на трамвай, доезжает до Тиргартена: полно советских патрулей. На нем нет кителя, шинель накинута на нижнюю рубаху. Он понимает, что не пройдет контроль, и едет в обход – в Потсдам. Там он крадет у немца велосипед и проезжает малоукрепленную границу в густом подлеске.
   Американский беженский лагерь Кэмп-Кинг под Франкфуртом, 1946–1948 гг. В одной камере сидят: Игорь Калмыков, впоследствии Григорий Климов, Леонид Павловский, он же Леонид Пылаев, и неприметный советский офицер Григорий Миронов.
   Бесконечные допросы, один из них ведет лейтенант Бейли. У Миронова отнимают портмоне, часы, кольцо, которые он больше не получит. Он сидит полгода, ждет. Время от времени американцы увозят очередного дезертира на обмен. Торг с русскими идет вовсю. Чекисты требуют: “Надо разобраться с этими дэпэшниками!” (DP – displaced person, перемещенное лицо.)
   Томительное ожидание. Входит капитан Бейли и предлагает заняться оргработой во Франкфурте. Миронов соглашается. Его распределяют в Центральное объединение послевоенных эмигрантов из СССР – ЦОГТЭ. А это – кое-что. Полагается пайка, крыша над головой. Потом он тридцать лет отбарабанит на радио.
   В начале 90-х Миронова погнали со “Свободы”, но он успешно работал в торговой сети “Шустерман”: ходил в прекрасных твидовых пиджаках, в марочных сорочках, носил шейные платки. Приходил на радио фрилансером: старательно нагнувшись над клавиатурой, одним пальцем стучал новости. Спокойно умер в конце 90-х и был похоронен рядом с Пылаевым. Там же покоится и Перуанский.
   Сколько их там смылось после войны? Мы никогда не узнаем.
   Как не узнаем и того, сколько смылось в начале 90-х, во время сворачивания Западной группы войск. Наверное, сей счет идет на десятки тысяч.
   Иван со временем приходит к выводу, что все чего-то стоящие эмигранты сотрудничали со спецслужбами – с гестапо, с американцами, с НКВД, с Сюртэ, МОССАДом, МИ-6 и прочими. Остальных выбрасывали на помойку. От этого ему становится не то что горько, но сложно: он теряет ориентир. Он шепчет: “Если кто-то скажет вам, что не связан с одной из секретных служб мира сего, не верьте ему. Чистые – они пасутся на горных пастбищах. А в наших земных долинах есть феодальный статус подчинения. Какая разница – разведка, мафия, партия, корпоративная тусовка или любая другая группа влияния? Спецслужбы – они хотя бы честнее выражают свои цели”.
   А разве сам он, Иван, чем-то отличается от них?
   – Разница, – думает он, – в степени экономической свободы. За допкомфорт надо платить. Так, бедные власовцы сидели при огарке свечи, пили шнапс, заедали салом и радовались, что не подыхают в концлагере. Так и в НКВД шли за пайку: так и бедный поэт Аронсон, работавший грузчиком в Нью-Йорке, теперь чувствует себя комфортно на вольных хлебах разведшколы в Гармише.
   Один из перебежчиков 50-х – Павел, хозяин бакалейной лавки на Мюнхнер Фрайхайт. Это маленький пузатый человечек с длинными казацкими усами, он ловко режет колбасу, отпускает баварские прибаутки, но тут же определяет русского: “Чего изволите?”
   Иван берет у него бутылку и двести грамм колбасы. По ходу разговора узнает: Павел бежал на Запад в 56-м, во время венгерских событий. Он был солдатиком. Говорит, драпал через минные поля так, что пятки сверкали, пока не оказался в Австрии. Попав в Германию, он неплохо устроился, вступил в НТС, стал монархистом. Иван часто видит его в русской церкви на Сальваторплац: Павел приходит туда в черном старомодном пальто, становится у алтаря и истово крестится. После службы он говорит Ивану: “Царь-батюшка был человек железной воли”. – “А как же отречение?” – “А если вам приставят револьвер к виску?”
   Павел ненавидит бандеровцов и всех, кто угрожает единой и неделимой России. Он шепчет: “Хохляндский национализм – наш злейший враг. На Украине есть группа пассионариев, так называемых “щирых”. Они могут и пасть порвать. Но все остальные – это довольно неразвитый, пассивный народ. Им все равно – с Бандерой или с коммунистами”.
   В церкви на Сальваторплац Иван видит Петра Паламарчука (Един Державин), который идет под руку с некрасивой тридцатилетней женщиной. Вокруг шепчут: “Это племянница княгини Трубецкой”. Паламарчук хочет жениться на русской аристократке. Трубецкая – хорошая партия. Злые языки говорят, что с ней еще недавно встречался поэт Кублановский.
   Обрывки кадров: русские патриоты в Мюнхене – Михаил Назаров, Огурцов, Паламарчук, Кублановский. И сам Иван: он, как и все, гуляет по Мюнхену, ведет беседы о будущем России. Он говорит с ними, но сам уверен: “Русский проект загублен окончательно и бесповоротно. Спасать нечего. Правду о России скрывают. Сама жизнь в России есть доказательство чего-то страшного”.
   Ивана не оставляет ощущение, что русская национальная мысль – маргинальна по сути. Бьется как рыба об лед. Утратила связь с мировой историей. Уж лучше пролетарский интернационализм!
   Выйдя из церкви, Иван идет на встречу с Вольфгангом. Он периодически встречается с ним, чтобы обсудить обстановку в Союзе и передать анализ, за который неплохо платят. Они садятся в одном из ресторанчиков, заказывают обильно поесть и выпить, говорят о жизни, о бабах, а в конце – о российской политике. Это очень забавляет Ивана. Немцам кажется, что они понимают происходящее в России. В их смятенном восприятии мечутся Шахрай с автоматом в осажденном Белом доме, Шумейко, Бурбулис, Сосковец… Однако же какие странные фамилии! Просто нереально. Раньше с такими фамилиями горком на руководящую работу не пропускал. И бедный Янаев, что он теперь делает? Он видел его в последний раз пьяным и удрученным в октябре 89-го. Потом друзья по ГКЧП его подставили и бросили. Бедный Геннадий Иванович!
   В фокусе зрения – Мариенплац. Одиннадцать вечера. Немцы закрывают рестораны. Вольфганг уже наклюкался, несет чушь.
   Ивану снова кажется, что его “Я” рассыпается. Он почти не слушает Вольфганга. Ему все труднее даются усилия, чтобы помнить себя. Он мычит: “Это я, я здесь, я еще не забыл свое “Я”. Я присутствую, иначе утеряю связь с “Я”, я растворюсь в окружающей среде и стану Никем. Даже меньше, чем Никем”.
   Они расстаются, Иван идет домой. Почему-то его маршрут пролегает мимо станции. Темная ночь, глухая ночь. Над Мюнхеном луна. Светится окно в подсобке первого отдела радио “Свобода”. Там сидит Дженнингс, думает, что ему делать с чеченскими “борцами за свободу”… Они позвонили, сказали, что хотят прийти на станцию со своим эмиссаром Удуговым. Но вот одобрит ли госдеп?
   Иван приходит домой, садится у зеркала, проводит рукой по волосам. Такие, блин, стали ломкие, сухие волосы! Наверное, это связано с падением тестостерона в крови. Одно из следствий коллаборационизма. Он встает на четвереньки, обнимает унитаз обеими руками и долго опустошает желудок. Потом поднимает красные слезящиеся глаза и шепчет: “Достали, блин!”
   Затем выпивает двойную дозу алька-зельцера и засыпает тяжелым сном.
   Архитектура играет важную роль в его снах. Высотные дома Москвы, полуразрушенные дачи Подмосковья, убогие панельные строения городских окраин, потемневшие особняки Арбата… Палашовский рынок, Солянка и Остоженка, а также дворы “Аэропорта” и пригороды Лейпцига. Мюнхен тоже появляется – совсем другой, чем наяву. И эти страшные леса, сплетенные кроны, могучие стволы деревьев, лесные тропки…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация